Внизу, под фото, были краткие подписи на арабском – вероятно, имена.

– И?

– Мы перевели письмо. Мухаммед пытался убедить Самира, чтобы тот выдал Ясмин замуж в Марокко. На фотографии – предполагаемые кандидаты в мужья.

Я разглядывала затейливый почерк с завитушками.

– Это все равно ничего не доказывает. Даже если Мухаммед решил, что нашел для Ясмин подходящего жениха, это не означает, что Самир хотел выдать ее замуж. Кстати, вы говорили с самим Мухаммедом?

– Разумеется, мы с ним говорили, – ответила Анн-Бритт.

– И что же он сказал?

– Я не могу вдаваться в подробности. Но с вами мы хотим поговорить о другом.

Анн-Бритт откинулась на спинку стула и покосилась на Гуннара. Затем, словно следуя безмолвному уговору, слово взял он – впервые за все время допроса:

– Мария, слушайте меня внимательно. У нас есть свидетель, который видел, как автомобиль Самира покидает Королевский Мыс в ночь смерти Ясмин.

– Этого не может быть. Самир был дома с Винсентом.

Они вновь обменялись взглядами.

– Свидетель видел, как Самир проехал мост, а затем свернул на север, – сообщила Анн-Бритт.

– Значит, ваш свидетель лжет. На Королевском Мысе многим не нравится Самир, и они были бы рады посадить его в тюрьму за что-то, в чем он не виновен.

Это была чистая правда.

Я помню взгляды, которыми люди награждали Самира и Ясмин, когда те вдруг начинали говорить по-арабски в продуктовом магазине. В них читались подозрение и презрение. Мне кажется, Самир и Ясмин так прикалывались – они намеренно провоцировали окружающих, потому что Ясмин вообще-то не слишком хорошо говорила по-арабски. Она знала лишь кое-какие слова и фразы да кое-что могла понять.

Потом я подумала о родителях Тома. Самир несколько раз вступал с ними в конфликт, поскольку в отличие от него они возражали против того, чтобы школьники из других коммун пользовались нашим футбольным полем, которое частенько простаивало без дела. А еще был тот злобный старикашка, который жил внизу, у моста. Он требовал от Самира сменить машину, потому что старенький «Сааб» был слишком шумным. Старик называл Самира чуркой. Я уговаривала его сообщить в полицию, а когда он наконец сделал это, над ним просто посмеялись.

Примерно через месяц после того случая двое охранников скрутили Самира прямо возле работы. Очевидно, кто-то сообщил им, что в парке перед зданием институтской больницы находится «подозрительное» лицо. А когда Самир не смог предъявить никаких доказательств того, что работал там, те повалили его на землю и вызвали полицию. Так что впоследствии Самир, мягко говоря, не испытывал теплых чувств к представителям власти – слишком часто подвергался он расистским выпадам и в юности, и после переезда в Швецию.

Гуннар прокашлялся.