И вот однажды, когда даже сам Антон отчаялся, устав от разочарованных взглядов генерала-куратора, от страха, что проект вот-вот прикроют, от расспросов жены, из вежливости делающей вид, что все еще верит в его успех… в один тоскливый осенний вечер, когда по черным окнам лаборатории текли потоки воды, как будто оплакивая карьеру молодого ученого, полено заговорило…

Антон набрал на клавиатуре: «Буратино, сынок, чёрт тебя раздери, ответь уже, наконец!!! Слышишь ты меня, потрох сучий? Это твой несчастный папа, которого скоро отправят на свалку из-за того, что ты, хренова куча металлолома переложенная разжиженными мозгами, уже два года молчишь, как дохлая рыба.

Этим же идиотам не объяснить, что ученого, как и художника нельзя торопить ни в коем случае! Тем более ставить перед ним какие-то дурацкие сроки…» Потом нажал кнопку «ВВОД», и на мониторе загорелся этот полный отчаянья текст.

Вдруг курсор сам перепрыгнул на следующую строчку, помигал, и… одна за другой зажглись зеленые буквы: «П», «А», «П», «А». Антон чуть не потерял сознание, когда осознал, что произошло.

За следующий год своего уже осмысленного существования «Буратино» по оценкам психологов превратился из годовалого младенца, в восьмилетнего ребенка.

Смышленого и чрезвычайно развитого. Развитого… это слово на самом деле не совсем корректно применимо к сущности, обладающей огромным количеством фактический знаний и способной решать сложные логические, тактические и стратегические задачи. А если для решения требовались вычисления, они производились со скоростью одного из мощнейших суперкомпьютеров мира. Вундеркинд!

К московской Олимпиаде-80 для Антона все сложилось так, как, наверное, и должно было быть.

В двадцать восемь – доктор наук, начальник лаборатории в секретном НИИ. Жена-домохозяйка, личный водитель, трехкомнатная квартира на Кутузовском, государственный коттедж в области рядом с работой и весьма достойный по тем временам оклад. Антон не пил, не курил, плавал в бассейне и играл в настольный теннис.

Он родился и благополучно жил в социалистическом государстве, но это вовсе не означало, что он был фанатично предан линии партии и правительства и не видел недостатков существующего строя. Его удивляло и возмущало то, во что вылились достижения Великой революции всего через несколько десятков лет: коррупция, лицемерие, инертность государственной машины.

Тупой фанатизм большинства и маниакальный оптимизм пропаганды. Прекрасные идеи превратились в унылую, беспросветную рутину…

Сама идея социализма его вполне устраивала. Централизованный контроль над природными ресурсами и промышленностью может не устраивать только мерзавцев, которые хотят все это присвоить. Ничего плохого не видел он и в коммунистической идее.