Немецких солдат, понимаешь, в нашем плену много погибло, которые не хотели против нас воевать. Тебе ли не знать, чего они хотели, а чего нет.

В гневе я бываю прекрасна, и я это знаю. Вот и пристыженный Николай опустил голову, признавая мою правоту, и в то же время исподволь поглядывая на меня снизу вверх. Когда же наконец ему надоедят разговоры, и этот закомплексованный русско-германский тип схватит меня в охапку и потащит в койку, торжествовать над слабой женщиной. Но нет, сидит и лупает на меня глазами как теленок, аж сил нет на это смотреть. Максик, чтоб он сгорел, на его месте был бы гораздо решительнее и уже бы валял меня по кустам, задирая юбку до ушей. А этот — только смотрит и облизывается, в то время когда я вся просто изнываю от желания."

"— Фройляйн Марин, — встав, вдруг торжественно заявляет этот лопоухий полудурок, — должен вам сказать, что я влюбился в вас с первого взгляда, как только увидел. Сейчас я никто, человек без родины, без гражданства и даже без твердых убеждений, но знайте, что сердце мое навеки отдано вам и только вам. Как только я урегулирую вопросы своего правового и материального положения, я обязательно обращусь к вам с предложением руки и сердца.

Я была готова разрыдаться. С одной стороны, от счастья и гордости, что меня сочли годной для брачного предложения, а ведь я перепробовала так много разных уродов, что даже уже сбилась со счету, но ни один из них даже и не заикнулся ни о чем подобном. С другой стороны от разочарования, ведь если меня сейчас не сграбастают и не потащат в койку, я просто умру от неудовлетворенного желания, и смерть эта обязательно будет на совести господина Шульца. Нет, Николай не моральный урод и не негодяй, наподобие Максика, а оттого достоин лучшей жены, чем та взбалмошная и неуравновешенная особа, какой является патриотическая журналистка Марина Максимова. Но говорить ему это сейчас не надо, потому что разговоры на политические темы меня отчаянно возбудили и я сейчас хочу в койку, в койку, в койку!

И тут в момент самого апофигея, когда я уже не знала куда мне деваться, как вдруг возле этой скамейки «под фонарем» появляется лахудра Варвара и шипит на нас с Николаем разъяренной ревнивой гусыней:

— Милуетесь, значит, голубки, глаза ваши бесстыжие. Стыда у вас обоих нет, и у тебя, Маринка, в первую очередь. Замуж, значит, она собралась, за немца, за вражину поганую. Я все про них знаю, все они фашисты и мерзавцы. Там, у вас в будущем мужики закончились, так ты сюда прискакала, пару поискать. И нашла себе такое, что глаза бы мои этого не видели. Тьфу, гадость, фашист поганый!

Такой наглый поклеп в первую минутку ввел меня в состояние ступора. Я, честно говоря, даже и не знала, что этой Варваре и отвечать.