Вот кто бы ей сказал, что она переборщила. Но уж точно не он. Гонцов с плохими вестами известно куда отправляют.

— Не-е-е, — потянул купидон, сделав большие честные глаза, отмахиваясь от возможного неверия со стороны вопрошающей Ипполины. — Прекрасно все! Вам очень идет!

Женщина буквально расцвела от его слов, сквозь толстый слой светоотражающей белой пудры проступил алый естественный румянец, который в сочетании с оранжевыми щеками смотрелся точно инфекционное заболевание. Этого Гордей тоже не сказал, только тихонько икнул от испуга и на всякий случай отступил.

— Костя тоже сказал, что я красавица. — Задумчиво потянула Ипполина, одергивая пышную шелковую юбку пухленькой ручкой в перчатках, — перед тем, как упасть в обморок.

— Красы такой не выдержал. Слабак! — прокомментировала Майя, проскользнув мимо Гордея со стопкой купальников и подмигнув ему, окликнула одну из муз, Анну, чтобы та забрала свое бикини.

— Вот, — кивнул Лавров, обходя осторожно задумчивую госпожу Матвиенко, пока у него еще раз не потребовали подтверждения собственной красоты.

Впрочем, оно и не нужно было. Стоило парню протиснуться мимо двух муз кинематографа в одинаковых нарядах, из-за чего между ними вспыхнул спор, как за спиной послышался голос с характерным французским акцентом:

— О, Mon ami*, ви мои рыбоньки… Срань Господняя, что за розовый бабочка на мой поляна?!! — взвыл Жюль.

Оставалось надеяться. Что он говорил правду, иначе несчастному французу грозила повторная смерть без права на воскрешение души.

Из душной подсобки, Гордей вырвался спустя лишь пятнадцать минут, судорожно вдыхая воздух, не перенасыщенный тяжелыми ароматами духов, туалетной воды, лака для волос и различных других парфюмированных средств, которыми себя щедро обливали участницы.

Всеобщий хаос и безумие, охватившие дам небесной канцелярии, остались за закрытыми дверями. Впереди пустой коридор, ведущий из-за кулис прямо в зал, откуда уже доносился шум, смех и звон бокалов. Видимо фуршет начали немного раньше, точнее сказать, напиваться. Гордей так увлекся раздумьями, что не заметил, как запнулся ногой вначале о брошенный церковный колокол, относительно небольшого размера. Затем об крест, после стул, барабан и даже статую Иисуса. Весь этот хлам повытаскивали с места, которое сейчас было переделано под гримерку, а побросали, где пришлось. Приходилось осторожно передвигаться, чтобы не переломать ноги с руками, добираясь до небольшой едва заметной лестницы, чтобы вынырнуть из-за тяжелого бархатного портьера и выйти к людям. Вот только не успел — дорогу ему преградила чья-то тень.