— Да блин! Сколько можно!

Из душа Гордей вылетел прямо как Тарзан за своей Джейн, только без обезьян и лианы, а с зубной щеткой да полотенцем, обмотанным вокруг бедер, слыша гогот Таракановой, которая с всколоченными волосами с любопытством рассматривала его полуобнаженное тело.

— Нашел еще одно свое фото на унитазе? — хохотнула девушка, отбрасывая за спину пряди, кутаясь сильнее в мягкое одеяло, весело сверкая глазами.

— Ты видела, куда они повесили плакат со мной? В душ! — взревел Лавров, ткнув пальцем позади себя на проем, ведущий в ванную комнату, — Я моюсь, а на меня смотрит моя копия в образе самого Папы!

— Папа Римский Гордей Сикст Первый, — заржала Тараканова, падая на подушку, — ой, Ковальчук, это ж надо такую компанию развернуть за пару суток.

— Дохохочешься, Таракан, посмотрим, что было с тобой, уйди ты в Рай, — возмущенно засопел Гордей, когда Тараканова прекратив смеяться, сдула упавшую на лицо прядь волос, хмыкнув.

— Да все бы перекрестились.

Он с минуту молчал, а затем, улыбнувшись, схватился за ручку двери, промурлыкав:

— Не, таракан мой одичалый, тебя бы в Рай не взяли.

Ты ж ненормальная! Саму Смерть до ужаса в костях напугала, — и ловко захлопнул дверь, слыша, как глухо стукнулась об нее брошенная в цель подушка. Повернул щеколду, чувствуя, как сотрясается дверь под натиском пинков разъяренной Наташи и ржал, сползая по ней спиной.

— Дошутишься, стрелочник, я тебе твои стрелы тебе знаешь, куда засуну…

— Дорогая, — давясь смехом, хихикнул купидон, — оставь свои пошлые намеки, я не фанат БДСМ, давай ограничимся хотя бы плеткой!

— Ты только выйди, умник, я тебе покажу и плетку, и наручники, и даже сурового властного властелина!

— Нет уж, сиди там и думай о своем поведении.

Я точно помню, что три чашки чая должны скоро дать о себе знать, а туалет у нас совмещен с ванной.

— Гордей!

— Все Тараканова, бывай, у меня тут заплыв с резиновыми уточками, мне до бренного праха бытия и твоих естественных нужд.

Глава 8 — Закадровая съемка

— Уууу сильнее!

— Куда сильнее, тебя сейчас пополам сломает.

— Сильнее! Туже, ну, давай, натягивай! Натягива-а-а…ай! О Господи, Боже мой!

— Не упоминай Всевышнего всуе, Таракан, это неприлично.

— Давай же уже!

— Даю…

— Да-а-а-а…

Топтыгина с тяжелым дыханием повалилась на кровать, когда последние завязки на проклятом корсете от пышного голубого платья без бретелей были завязаны в маленький, хлипкий бантик, а Таранова одернув кринолин, шелковый подъюбник, а после саму полупрозрачную голубую юбку из органзы, расшитую золотыми бабочками, выпрямилась, пытаясь вдохнуть хотя бы толику воздуха. Получалось с трудом и большими перерывами, от которых голова начинала кружиться.