На ней лежал грузный мужчина с крупными чертами лица и маленькими бегающими глазками. Он пытался изображать крутого, когда Ролан подошел к нему. Лежит, в полную щеку жует печенье, глядя на новичка.

– Почему не крикнул, что там пидоры живут? – резко спросил Ролан, кивком головы показав на палату справа.

– Э-э… Ну-у…

– Жить хочешь?

– Э-э, да…

– Тогда чего ждешь? – Ролан взглядом показал на верхнюю шконку, и тот, покорно кивнув головой, переехал на новое место жительства.

Ролан сам, своими руками переместил сверху вниз чистую постель, с удовольствием забрался под одеяло. Он уже засыпал, когда появился баландер.

Борщ оказался вполне съедобным, рисовая каша с костно-шкурно-жировым наполнителем также не вызывала тошноты, в теплом компоте угадывался сладкий привкус. Хлеб, правда, подкачал – черствый, с мучными комочками, но в тюрьме и третий сорт не брак. А на полдник Тихонов получил стакан самого настоящего кипяченого молока, что входило в специальный рацион для санчасти. Что ж, можно сказать, жизнь постепенно налаживалась…

Глава восьмая

Железный пол под ногами гремел при каждом шаге, противно стучал ключ-вездеход, втыкаясь в замочную скважину, заупокойно скрипели на несмазанных петлях решетчатые двери.

– Стоять! Лицом к стене!

Курорт закончился. Рана хоть и не зажила, но Ролана все равно отправили в общую камеру. Под рукой – свернутый в рулон матрас, в общем пакете – весь нехитрый набор заключенного: одеяло, подушка, белье, миска, ложка, кружка. Наконец Тихонов попал под расписку к надзирателю, который и открыл для него дверь в тюремную камеру. Ролан был спокоен: все же он не новичок, которому все одно – что сюда попасть, что в загробный мир.

Камера большая, густонаселенная, жужжала как улей в рабочем режиме. Слева вдоль стены четыре шконки в три яруса, справа – всего три; за спинкой крайней журчал унитаз, на котором тужился загорелый азиат. Торцом к окну еще два ряда шконок по паре в каждом, но здесь двойной, а не тройной ярус. Длинный стол, вмурованные в пол скамьи; на них сидели арестанты, тупо посматривая друг на друга. Было видно, что они только что резались в карты. Занятие это под запретом; контролер, может, и разрешает, но по негласному принципу «я ничего не вижу». Двое играли в шахматы; кто-то писал письмо, а может, жалобу. Справа от Ролана, прямо на голом полу, прислонившись спиной к двери, сидели два жалкого вида существа, вне всякого сомнения, из касты отверженных. Есть такое понятие, как место у параши; на воле оно вызывает ироническую усмешку, но в тюрьме все предельно серьезно и реально. Нет ничего страшнее этого места, и об этом должен думать всяк сюда входящий.

Камера жила своей жизнью, течение которой приостановилось лишь с появлением Ролана.