Он хохотнул, хлопнув себя по бедру, и тут же добавил, будто опасаясь, что я приму его слова за насмешку:

— Ну, конечно, везде своя прелесть. Но у нас, у нас ведь земли мягкие, плодородные, воздух чистый, а вода — кристальная. Батюшка мой всегда говорил: «Федюня, в Томске жить — это как в царском саду гулять».

Я молчал, наблюдая за его театральной игрой, а он, будто только разогревшись, ещё шире улыбнулся:

— У вас в угодьях, наверное, тоже красиво? Всё-таки одно дело Томск, а совсем другое — приграничные владения. Говорят, там кристаллы чуть ли не под каждым камнем.

Я только кивнул, а Воронов тут же хлопнул меня по плечу, будто мы уже стали лучшими друзьями."

"— Ну, Магинский, раз судьба нас свела, значит, будем держаться друг друга. Нам ведь теперь вместе в офицеры выходить, верно?

Он говорил без пауз, жестикулируя и улыбаясь. Слуга Воронова молча поставил чемоданы и занял позицию у двери, скрестив руки на груди.

— А это мой Прохор, — махнул рукой толстяк. — Незаменимый человек, без него как без рук.

Прохор не изменил выражения лица, лишь слегка кивнул в мою сторону.

— А вы, надо полагать, тоже на южный фронт? — продолжал Воронов.

 — Вот незадача какая, вызвали всех, кому не лень. Я, конечно, всё понимаю, долг перед Отечеством и всё такое… Но знаете, я ведь даже ни разу не охотился. Батюшка всегда говорил, что мне лучше книжки читать да за хозяйством присматривать.

Лахтина наблюдала за ним с плохо скрываемым отвращением. Воронов заметил её взгляд и осёкся.

— Ах, простите мою невоспитанность! — всплеснул парень руками. — Я и не представился даме.

— Это моя служанка, — коротко ответил я. — Лахтина, и она глухонемая.

— Служанка? — Воронов округлил глаза.

 — На войну? Ну надо же! А мне и в голову не пришло с собой наших доярок прихватить. Прохора-то взял, потому что он и подать, и постирать, и, если что, защитить может. Сильный, словно бык, хотя и молчаливый, прямо как ваша… Как её?

— Лахтина, — повторил я.

«Он мне не нравится. Шумный и толстый. Вот если покушать — да. Я не хочу, чтобы он тут оставался. Выгони его!» — прозвучало в моей голове.

Прапорщик Грынко, который, оказывается, ещё не ушёл, вдруг вклинился в разговор:

— Насчёт бабы этой… — он кивнул на Лахтину.

 — По уставу положено в отдельное купе, к другим слугам.

Девушка вскинула голову, готовая что-то выпалить, но я опередил её, положив руку на плечо.

— Нет, — твёрдо произнёс. — Она останется со мной.

Грынко прищурился.

— Не положено… И вообще! — вздохнул военный. — Мои приказы осмеливаешься не выполнять?

— Я понимаю, прапорщик, — перебил его, но уже мягче. — Только это мой личный слуга. Мне так спокойнее.

— Правила для всех одинаковы, — отрезал мужик.

— А если её тронут? — я наклонился вперёд.