— Варвара Ивановна, перед вами стоят два уважаемых человека, которые не привыкли, чтобы им лгали в лицо! — резко перебивает меня Климов. — Насколько я знаю, ваша коллега вернулась в гостиницу под утро, и скорее всего у нее попросту не было времени, чтобы подготовиться к выступлению. Желание трудиться за других и лгать, прикрывая коллегу едва ли можно считать качествами хорошего сотрудника.

Мне сложно дышать. Зачем он так? Уничтожает меня на глазах у Алтуфьева. Ему мало той боли, что он мне причинил? Мало, что унизил меня попыткой затащить в постель? Неужели он действительно так сильно меня ненавидит?

— Если только по какой-то причине вы не вынуждены прикрывать Ольгу Леонидовну из боязни попасть под прессинг ее отца, — заканчивает Алексей.

От неверия я каменею. И не только я. Алтуфьев тоже ошарашенно смотрит на Климова. До этого дня никто не пытался обвинить Гольберга в превышении должностным полномочий.

— Я говорил, что заинтересован в развитии образования, — громко и с нажимом продолжает Климов. — Петр Константинович, поэтому не буду врать о том, что меня воодушевляет родственное сотрудничество на одной из ваших кафедр. У меня есть основание полагать, что Ольга Леонидовна — работник недостаточной компетенции, который всячески нарушает трудовую дисциплину, прикрываясь должностью своего отца. Я убедительно прошу вас разобраться в сложившейся ситуации и принять меры, чтобы ваши остальные сотрудники могли полноценно работать, не взваливая на себя чужие обязанности.

В кабинете повисает пауза. Кажется и ректор и я лишились дара речи. Мне ее показалось? Алексей за меня вступился?

— Возьму этот вопрос под личный контроль, — наконец прозносит Алтуфьев и смотрит на меня. — Варвара Ивановна. Вы можете идти."

"Мои шаги растворяются в общем гуле, что царит на первом этаже главного корпуса нашего университета. И лишь только у меня в голове они отдаются эхом. Я иду словно на плашку, на эшафот, не в силах строить планы или искать пути к отступлению.

Алексей за меня вступился? Вряд ли. Скорее, он и правда радеет за образование. Да и, насколько я помню, он патологически не выносит лжецов и тунеядцев, коей в его глазах предстала дочь декана.

Но что теперь будет со мной?

Остаток дня я то и дело вздрагиваю каждый раз, когда в аудиторию кто-то стучится. Смотрю на телефон. Всё жду, когда меня вызовут в деканат и попросят написать заявление, посчитав, что это именно я нажаловалась на Ольгу.

Но мне не звонят, на разборки не приглашают. Жизнь идет своим чередом. Я только получаю несколько сообщений от мамы, которая согласилась задержаться, чтобы побыть с Женей.

«Температура снова поднялась, сбили».

«Вернулся аппетит, Женя поел».

И лишь ее последнее сообщение: «Всё хорошо, дочка.