На Подписной увидел: через пути ползёт то ли подросток, то ли старичок, ссохшийся от многих годов, кряхтя, перекидывает через рельсы небольшую тачку-платформу на подшипниках, что-то бормочет. На минуту скрылся за перроном. Потом снова появился. Сперва выбросил на перрон свою тачку, потом подтянулся и вполз сам.

– Вот как тебя, браток, обкорнало, – посочувствовал увечному Нелюбин и поспешил помочь тому.

Но инвалид отстранил его руку:

– Сам. – Ловко перенёс своё укороченное тело и утвердил его на вытертой до грязного блеска деревянной платформе. – Вот так, – сказал он нетрезвым голосом здешнего человека и улыбнулся.

 – У тебя свой поезд, а у меня свой. Что, тоже отвоевался?

– Подчистýю.

– Ну, у тебя полбеды. Прыгать можно. Куда едешь?

– До Рославля.

– Там тоже всё поже́чено, – сказал вдруг инвалид, будто заглядывая туда, где кончались слова Нелюбина и начиналась немая и беспросветная печаль о родных и близких.

– Откуда знаешь?

– Знаю. Бывал там не раз. Это мой обход.

– Про Нелюбичи что-нибудь знаешь?

– Что, родина? – покосился инвалид.

– Родина. Роднее не бывает.

– Не слыхал про такую деревню. Я ж далеко от своего маршрута не отклоняюсь.

До станции и назад. Где людно… А по деревням… На таких колёсах по деревням я не ездок.

Перед Рославлем Нелюбин пристегнул протез. Хотел выйти на станции молодцом. Но, сходя со ступенек вагона, запнулся на последней и едва не упал. Его поддержала пожилая проводница. Понимающе кивнула на протез, сказала:

– Осторожно, солдат.

– Спасибо, сестра, – кивнул он ей.

Протез хрустел и щёлкал под штаниной и в сапоге, как будто просил смазки. Стучал внизу, как конское копыто. Надавливало культю. Да, подумал Нелюбин о своём молодечестве, далеко я на таком механизме не упрыгаю.

Осмотрелся.

Возле телеграфного столба, наклонившегося, должно быть, от взрыва в сторону дороги, но всё же устоявшего и продолжающего служить по прямому назначению, стояла повозка. Серая кобыла с отвислым животом тоскливо смотрела перед собой и лениво отгоняла оводов. Спит, определил издали Нелюбин, не сводя с лошади хозяйских глаз. Старая. К фронтовому делу не годная. К тому же, видать, всю ночь работала.

Он подошёл к ней, погладил по темени, выдрал из спутанной чёлки комок репья, похлопал по шее.

– Ну что, колхозница? Старушка ты моя… Всё для фронта…

Он сбросил с плеча «сидор», ослабил лямку, сунул в потёмки мешка, пряно пахнущие снедью и отрезом новенькой материи, руку, нащупал нужное и вытащил кусок сахару. Потом достал нож и прямо в ладони ловко отколол от куска. Лошадь уже тянулась к нему, шумно раздувая усатые ноздри.

– Дяденька, дай сахарку, – услышал он хриплый, будто спросонья, детский шёпот.

Перед ним стоял мальчик лет семи, одетый в какие-то лохмотья, босой, немытый.