— Ты полагаешь, — спросила мадам Мегрэ, — что теперь журналисты будут караулить нас на бульваре Ришар-Ленуар?

Комиссар вздрогнул, так как в этот момент совсем не думал о таком повороте событий, и понадобилось несколько секунд, чтобы до него, точно сквозь туман, дошел смысл сказанных ею слов.

— Вполне возможно.

Лассань, все еще находившийся в Конкарно, наверняка поддерживает контакт со своей газетой и, несомненно, направит какого-нибудь молодого репортера дежурить у дома Мегрэ.

— Повторите мне то же самое, мадам.

— Вы прочли?

— Да. Благодарю вас.

Он уже отсутствовал в маленьком баре.

Жена и сотрудники хорошо знали это выражение его лица. Когда такое случалось, на набережной Орфевр все ходили на цыпочках и говорили вполголоса, поскольку он был способен взорваться в гневной вспышке, столь же резкой, как и короткой, о которой первый же потом и сожалел.

Мадам Мегрэ повела себя до такой степени осторожно, что старалась даже не смотреть в его сторону и, делая вид, будто увлечена женской страничкой в газете, исподтишка наблюдала за реакцией мужа.

Он сам не мог бы сказать с уверенностью, о чем сейчас думает.

Может быть, потому, что в таких случаях переставал думать вообще, ибо речь шла не о каком-то мыслительном процессе в его мозгу. В нем как бы ожили три главных участника драмы, а статисты — Антуанетта, невеста и мадемуазель Жюссеран — перестали быть некоей абстракцией, превратившись в человеческие существа.

Но, увы, эти человеческие существа все еще оставались для него схематичными. Они были окутаны сумраком, из которого Мегрэ старался их извлечь почти болезненными усилиями.

Он чувствовал, что истина где-то совсем рядом, и в то же время никак не мог ее ухватить.

Из двух мужчин убийцей был только один, другой — невиновен. Иногда губы комиссара шевелились, как бы силясь произнести некое имя, но, так этого и не сделав, снова смыкались.

Как и в большинстве случаев, не удавалось найти одно бесспорное решение. Таковых было по меньшей мере два.

Тем не менее верным являлось лишь одно, и только в нем таилась человеческая правда. Его необходимо было выявить не с помощью строгого умозаключения или логического выстраивания фактов, его следовало почувствовать.

Итак, в пятницу Эвелин звонила Негрелю, который являлся ее более или менее покорным любовником. Поставила ли она его в известность, что направляется самолетом в Париж? А может быть, именно из-за холодности молодого медика она, не раздумывая, решилась на эту поездку?

Едва она улетела, как в аэропорт устремился Жав и, не попав на парижский рейс, улетел на лондонском, чтобы не терять времени.

— А сам-то ты в это веришь? — вдруг произнес он вслух.

— Что? — встрепенулась жена.