Иначе как объяснить отсутствие на ней лифчика?

– Ч-что ты делаешь?

– Провожу обыск.

– Обыск? – она моргает и облизывает пересохшие от волнения губы. Вопрос – чего она так боится? Неужели и правда рыльце в пушку? Кажется, она меня уже ничем не удивит. Хер его знает, что в голове у этой бабы.

– Да. На предмет прослушки. Хватит уже тебе делать из меня дурака. Не на того напала.

Воскресенская затихает, стоит только словам слететь с моих губ. Послушно опускает руки, позволяя снять с себя юбку. Я шарю в её тряпье, она стоит в одних туфлях и маленьких кружевных трусиках, сжимая кулаки и кусая губы. Никакой прослушки на ней, конечно же, нет. Чувствую себя идиотом. Но за каким-то хреном обыскиваю еще и её сумку. Там ничего интересного не обнаруживается. Духи, бумажные салфетки, и салфетки для снятия макияжа, «Тик-Так», «Киндер»… «Киндер»! Для дочки наверняка… Откладываю сумку на комод и, упёршись ладонью в стену возле её головы, склоняюсь.

– Ну? Нашёл что-нибудь?

– Нет. Но я ещё не всё осмотрел. Повернись.

– Что?

– Повернись, – легонько подталкиваю Женю в центр коридора, а сам подпираю спиной стенку, равнодушно сложив на груди руки. Я совру, если скажу, что не понимаю, какого чёрта творю. Я хочу на ней отыграться за все те чувства, что жрут меня изнутри, щедро сдабривая раны ядом. – Ну!

Воскресенская переступает с ноги на ногу. Она всё такая же худая как раньше, но в то же время другая. Будто… законченная? Возможно, так на неё повлияла беременность, сделав более плавными её углы, смягчив линии. Хотя сисек всё так же нет. Так, два едва обозначившихся холмика с сосками ярче, чем я запомнил. Как всегда у рожавших.

Женька вызывающе вздёргивает подбородок. Медленно поворачивается вокруг оси, не отпуская моего взгляда.

– Доволен? – холодно и насмешливо улыбается. Ах ты ж… Мне приходится хорошенько проморгаться – ярость застит глаза. Я-то думал, она оправдываться будет. А она…

– Нет, – отталкиваюсь от стены и шагаю к ней. – Иногда, знаешь ли, всякие шпионские штучки в таких местах найти можно…

Поддеваю резинку на трусиках и резко дёргаю. Глаза Воскресенской округляются. Я проталкиваю сразу два сложенных вместе пальца внутрь.

– А-а-ах. Всё! Хватит! – она упрямо не отводит глаз, сейчас практически чёрных из-за расширившихся зрачков, затопивших синь радужки. Она говорит «стоп», но вовсе не это имеет в виду. Пальцы выскальзывают и тут же возвращаются обратно, уже под другим углом, чтобы большим пальцем можно было без помех ласкать её восхитительно напряжённый клитор. Заигравшись, я упускаю момент, как сам же оборачиваю ситуацию против себя. Меня ведёт от её близости, как пьяного. – Не надо.

– Не надо как? Так… – три пальца, резче, – …или так? – нежно размазываю влагу по губам. – Попроси как следует.