Конечно, правду он мне поведал вовсе не из каких-то добрых побуждений. Напротив, Макс наделся, что она причинит мне боль. Свой рассказ он сопровождал гаденьким смехом и новым оскорблением – «подкидыш». Тогда я ещё не научилась отстраняться от его издевательств, но в этот раз Макс промахнулся. Его слова не достигли цели. Я не расстроилась, что Воскресенский мне не родной, всё было с точностью до наоборот. До этого я жила в каком-то когнитивном диссонансе. Я не понимала, почему он меня не любит, и из кожи вон лезла, чтобы эту самую любовь заслужить. Когда я узнала, что я ему на самом деле не дочь, всё, наконец, прояснилось. Не любит? Ну, понятно. Он же мне не отец. С чего бы ему меня любить? И как-то даже проще стало. Я испытала невероятное облегчение. Будто неожиданно затянулась застаревшая воспалённая рана.

И только одно меня во всём этом расстраивало: никто не желал со мной говорить об отце. Всё, что мне удалось узнать, это то, что он приехал из какой-то глубинки и стал случайной жертвой бандитских разборок, на которые девяностые были богаты. Даже его могилу мне пришлось искать самостоятельно. Мать не соизволила показать, а может, за прошедшее время она вообще забыла, где та находится, да стеснялась признаться. И как раз это я совершенно не могла понять. То есть… ладно, можно представить, как тяжело ей было остаться одной с новорождённой дочерью, без мужа и средств к существованию. В таких условиях кто бы стал её осуждать за скоропостижный брак и извечный страх остаться снова ни с чем, из-за которого она Воскресенскому буквально в рот глядела? Но то, что мать так легко забыла отца… Я лично ей не простила. Как не простила и холодной отстранённости ко мне.

Так вот, это я к чему? В ситуации с Горозией я тоже часто обращаюсь к папе. Мне почему-то кажется, что там, где он сейчас есть, он одобряет то, что я делаю. Что преданность для него не пустой звук. Что он сам поступил так же.

Конечно, я также осознаю, что вполне вероятно банально себя обманываю. Что мне просто нужны эти одобрения, потому как мне всё трудней отвечать себе на вопрос: «ну а дальше что? Что, мать его, дальше?»

А тут ещё, кажется, Сергей Зурабович решил меня припереть к стенке…

– Идём? – заглядывает в мой кабинет. Я кошусь на часы:

– Угу. Только возьму сумочку.

На улицу выходим в абсолютном молчании.

– Куда пойдём? – спрашиваю, обходя лужи.

– Где нас совершенно точно невозможно представить?

Недоумённо хлопаю ресницами.

– В каком смысле?

– Куда бы совершенно точно я не пошёл бы есть?

А! Наконец доходит. Он боится, что в пафосном ресторане у стен есть уши? Я понимающе киваю и указываю направление взмахом руки.

– «Бургер Кинг?» – кривит губы Горозия, когда мы проходим на фуд-корт шумного торгового центра.

– Вы же сами…"

"– Да не пыли ты.