Ускоряюсь в коридоре, а по переполненному залу уже почти не бегу.

– Стой!

Твою мать! Он едва касается моего запястья, можно запросто вырвать руку и пойти дальше, но… сил уже нет даже на это.

– Что такое? – из-за музыки приходится орать.

– Ты… Жень, ты в порядке?

– В полном. Только несколько переоценила свои силы. На веселье их, как оказалось, не хватило.

Горозия от души сыплет ругательствами. Ведет по отросшему ёжику на голове пятернёй. Следом наклоняется и, с силой меня на себя дёрнув, задевая губами ухо, рычит:

– Я не мог отказаться. Ты же понимаешь. Это… вызвало бы много вопросов. Нельзя было рисковать.

Десять из десяти, Евгения Александровна. Кажется, ты за сегодня заслужила «Оскар». Вон какой эффект произвела твоя игра. Надо же!

Он отстраняется, приковывает меня к себе каштановым взглядом. И ведь самое поганое, что я понимаю – он прав. Но… какого чёрта? Что это для меня меняет? Каких ещё уступок, каких жертв потребует моя больная к нему любовь? Что ещё я должна буду сделать? Сколько раз еще понять? И простить."

"Не находя слов, начинаю медленно от него отдаляться, пятясь, как краб. Пусть расценивает это как хочет. Я сейчас не только говорить не в силах, я даже внутри себя ещё не разобралась. И искренне не понимаю, как теперь жить. Я давно не понимаю, а теперь – особенно. И боль эта… Эта чёрная лютая ревность, которую я не могу заткнуть его злыми: «Нельзя было рисковать».

Выхожу из клуба в блаженную тишину. На улице даже ночью невыносимо жарко. Или это огонь внутри? Сажусь за руль, не до конца уверенная, что смогу вести. Меня колотит, у меня стучат зубы. Ощущение оторванности от земли усиливается. Оно мучительно. Кажется, я самый одинокий человек на планете, и если прямо сейчас к кому-нибудь не приткнусь, потом будет поздно. Нет-нет, нельзя домой, не хочу. В пустоте квартиры мне будет только хуже.

Дорога свободна, я резко перестраиваюсь в ряд, разворачиваюсь там, где сплошная обрывается пунктиром, и меняю маршрут.

– Жень?

– Привет, – сглатываю. – Пустишь меня переночевать?

– Господи, конечно! Проходи. У тебя что-то случилось?

– Нет. Я просто… не знаю… не могу сейчас быть одна.

– Он тебя обидел? Всё-таки обидел, да? А я говорил! Я говорил?

– Серёжка, миленький, хороший мой, не начинай. Иди сюда лучше, – маню Дорошева пальцем. Он тяжело вздыхает. Только сейчас замечаю след от подушки у него на щеке – он наверняка уже спал. – Я Нинуську не разбудила? – перехожу на совсем уж едва слышный шёпот.

– Нет. Она дрыхнет без задних ног.

– Я тоже хочу, – вдыхаю почти завистливо. Хочу уснуть и спать долго-долго, пока моя зависимость от Горозии не пройдёт, будто её и не было. Я почти ненавижу тот день, когда его впервые увидела. И почти ненавижу его…

– Так пойдём. Я постелю тебе.