Март на дворе, снега тают, а холод не отступает.

Он плотнее закутался в толстый плащ — поначалу единственную мужскую одежду, что нашлась в храме. Плащ неизвестного происхождения отыскался в дальнем углу подвала. Выглядел он неважно — словно несколько лет прослужил брезентом на телеге с углём, а потом ещё столько же — подстилкой в собачьей конуре. Но его удалось отчистить, сидел он неплохо и от холода защищал достаточно.

От его собственной одежды не уцелело практически ничего. Почти всё, включая красивую куртку с серебряными накладками и кожаные штиблеты, пришлось разрезать ножницами — тогда, в сентябре прошлого года, когда его, едва живого, положили на лекарский стол в храме.

Немало времени прошло, прежде чем жрицы собрали ему какую-то обувь и одежду, закупившись в городке. Некоторые из них умели обращаться с иглой и подогнали то, что не подходило по размеру. Времени у них было предостаточно — ведьмак смог подняться с постели только к середине декабря. А потом потянулись долгие недели выздоровления и восстановления."

"Тот сентябрь и последующие недели он старался не вспоминать, хотел вычеркнуть их из памяти.

Боль, унизительная беспомощность в шинах, лубках и повязках, из-за которой он не мог самостоятельно сделать даже простейшие вещи. Начиная с самого обычного — когда его кормили с ложки и поили через трубочку, и, заканчивая более интимным и куда более унизительным — когда Неннеке или кто-то из жриц брала его за член, чтобы направить в стеклянный сосуд с узким горлышком. Не хотел он помнить и пробуждения с пересохшими, как пергамент, губами, деревянным языком и слюной, густой, как столярный клей. Не хотел вспоминать мучительные перевороты со спины на живот, чтобы не было пролежней.

Позже он часто выходил на улицу, и не только ради восстановительных упражнений. Он просто не мог без отвращения смотреть на ложе, где провёл тринадцать недель — самых омерзительных недель в своей жизни.

Подтаявший снег капал с веток.

Когда он подошёл к конюшне, Плотва, как обычно, приветствовала его громким фырканьем. Геральт погладил кобылу по шее, чувствуя, как под кожей подрагивают мышцы. Он вернул лошадь через неделю после того происшествия, накануне осеннего равноденствия.

Трое разбойников и правда увели кобылу вместе со всем его добром, но через неделю каштанка сама объявилась у ворот храма — без седла и прочей сбруи, только с обрывком верёвки вместо недоуздка. Ведьмак, прикованный тогда к постели, узнал об этом гораздо позже, когда Плотва уже стояла в храмовой конюшне и уплетала храмовой овёс. Что с ней приключилось, через что ей пришлось пройти и каким чудом она нашла дорогу обратно — этого никто не знал.