На заре времен мир отличался непостоянством. Порой он изменялся по воле богов, а порой – по собственной прихоти, но время шло. И мир старел. Он становился неподатлив, что холодное железо. И, как старик, подозрителен ко всему новому. Он цеплялся за прошлое, за утраченные годы и теперь вот спешил радоваться, что хватило сил его вернуть.

Древняя крепость дышала камнем.

И пусть стены ее почти осыпались, пусть держат их лишь зыбкие плети плюща, но она была, как был и холм, и родник силы под ним, ныне чистой, не отравленной сутью твари. Была земля. И кровь, что эту землю питала. Вот упала поднявшаяся было дочь Айора, чтобы уснуть навек со счастливой улыбкой. Вот вспыхнул яростью отец ее, утративший последнюю ветвь своего древа. И, позабыв про осторожность, бросился на тех, что шли, что наступали безумной волной, которой не было конца и края.

И тоже рухнул. На колено.

Вскинул руку, произнося непроизносимое слово, которое хранилось родом, но рода не стало, и слово было сказано. Оно пронеслось колесницей смерти, и кто услышал его, стал прахом и пеплом. Айор погиб, так и не сдержав данного слова.

Но Кайден был на него не в обиде.

Охнула сестра, обеими руками схватившись за стрелу, что вошла в живот. И покачнулась, но устояла. Оскалилась. Зарычала, потянулась силой своей к тем, кто уже оборвал нить ее жизни. Но пока мир помнил…

Устали руки.

И клинки молчали, пресытившись кровью. И Кайден продолжал узор пляски, жалея лишь о том, что не успеет, что не хватит его на всех. Покатилась с холма корона из рогов священного оленя Дану. И некому стало поднять ее, ибо стрелы фоморов летели роем…

– Время, – та, что вдруг выросла за спиной, хрипела, и пламя ее билось в человеческом теле. – Мне нужно время…

– Будет.

Змей отбросил клинок и рванулся, разрушая оболочку, с которой он, верно, сроднился за многие годы. И фоморы застыли, а мир ужаснулся, ибо никогда еще не случалось ему видеть змеев столь огромных, будто и вправду ожила кровь того, кто согревал своим телом корни древнего Ясеня.

Ослепила блеском золотая чешуя.

И поднялись кольца чудовищными арками, чтобы обрушиться на тех, кто казался рядом со змеем крохотными, ничтожными… а рядом раздалось тихое:

– Посторонись… король…

И мир вновь слегка преобразился, позволяя войти существам, которые никогда-то не воевали, ибо были слишком опасны, чтобы нашелся безумец, рискнувший связать их боем. Но когда над сестрой поднялся полог серебристой паутины, Кайден склонил голову, показывая, что понял. Что не забудет. Что признает за собой и этот долг. Лишь бы…

– Мы слышали твой зов, – шеи коснулись острые когти, отчего-то теплые и мягкие, словно дыхание матери. – Мы пришли.

И серебристый полог раскрылся слева.