Вот ваши меня не любят, а я за столько лет больше новгородским, чем московским сделался. Полюбил я ваш город, добра ему желаю.

– Так ты у нас немалым добром и разжился.

– Добра много не бывает, так и в Писании сказано, – осклабился наместник. Внезапно ухмылка исчезла с его лица, пухлая рука сотворила крестное знамение. – Идет…

Григориева никаких звуков не услышала, но несколько мгновений спустя в сплошной вроде бы стене открылся узкий прямоугольник, и в комнату вошел такой же узкий человек – длинный и сутулый. Великий князь был по-домашнему: в черном суконном кафтане, опоясанном ремешком, и держался тоже не так, как в Новгороде.

– Здорова ли, Настасья Юрьева, – приветливо молвил он гостье, а ткнувшемуся лбом в столешницу наместнику бросил: – Давненько не виделись, старый котище.

Каменная внутренне усмехнулась: ага, давненько.

– Ладно, ладно. – Иван махнул рукой Григориевой, тоже склонившей голову. – Здесь у меня попросту. Эта горница для бесед без покровов и без чинов. Тут душа нагишом – как в баньке. Потому зовется «бесчинная банька». Думала ли ты, новгородская боярыня, что будешь с московским государем в бане париться?

Голос у князя был веселый, губы улыбались, но глаза смотрели остро, и Настасья на шутку не откликнулась.

– Без чинов так без чинов, – сказала она серьезно. – Твоя воля. И покровы мне не нужны. Что у меня на душе, то будет и на языке.

Тогда Иван улыбку с лица убрал, сел к столу, на голую скамью, показал жестом: садись и ты.

– Что ж, Юрьевна, поговорим начистоту. Это пускай ваши вечевые, присланные мне голову морочить, завтра на приеме неправды врут, а от тебя я жду правды.

– Будет тебе правда, господин великий князь…

Он перебил:

– Не величай меня, зови Иваном Васильевичем. И давай я тебе облегчение дам, чтоб ты не ломала голову, о чем сказывать, а что обойти. Про новгородские измены и кривды мне ведомо всё. И про псковские ездки Аникишки Ананьина, и про ваши писательства Казимиру. Про то, что ты ордынцам и казанцам казну везешь, я тоже знаю. И про братцев моих ненаглядных – что они от тебя подарки получают. Вы, новгородские, задумали от Москвы вовсе отложиться. Это для меня не новость. Единственное, чего я не знаю – для какой надобы ты искала со мной встречи.

Настасья молчала, впечатленная. Ишь ты, повсюду у него глаза. Не глуп Иван, ох не глуп. И сказала себе: вот и хорошо, что неглуп. Нам теперь с ним быть заодно.

– Говорить с государем начистоту при лишних ушах нельзя. – Григориева покосилась на Борисова. – Прямой разговор бывает непочтителен.

Князь рассмеялся.

– Это так. Власть должна печься о благочинии. Выкатись-ка отсюда на своих колесиках, Никитич.