Предполагалось, что я и так все знаю. Другой вопрос, знаешь ли ты сам. Он требовал у меня пленку и шантажировал фотографиями твоей шлюхи-жены, к которой ты, однако, не брезговал прикасаться. Разумеется, она была во всем лучше меня, даже сравнивать нечего. Она записала на пленку какой-то разговор, который компрометирует руководителей твоего банка и, вероятно, тебя самого. Она шантажировала тебя? Ну, скажи! Где эта проклятая пленка? Я хочу сама послушать, из-за чего весь сыр-бор, из-за чего я должна проявлять чудеса сообразительности и хладнокровия, умирать от страха каждые десять секунд и расходовать нервные клетки, вместо того чтобы спокойно сидеть за столом. А ты сидишь там, пьешь водку со своими друзьями и даже не считаешь нужным ни о чем меня предупредить. Да еще позволяешь приводить сюда эту стерву Мельниченко. Как будто не знаешь, что она из себя представляет. Я что, по-твоему, робот? Игрушка? Вещь без нервов, без чувств, без страха? Ты что, думаешь, что я не живая? Ты думаешь, раз меня убили, то меня больше нет?

– Ира!

Он сильно встряхнул ее, потом крепко обнял, прижал ее голову к своему плечу, положив ладонь на ее затылок.

– Ирочка, прости меня, прости, родная. Я не думал, не предполагал, что тебе так тяжело. Ты так хорошо всегда держалась, не жаловалась, не ныла, и я решил, что все в порядке. Я очень виноват перед тобой, милая моя. Я должен был сказать тебе все заранее, но я был уверен, что про эту пленку никто не знает, кроме меня. Да, ты права, она меня шантажировала, она требовала денег, много денег, угрожая обнародовать запись. Сначала я отдал ей все свои сбережения, она поехала за границу с любовником и там все промотала. Вернулась и снова потребовала денег. Она требовала все больше и больше, и я начал перекачивать деньги с чужих счетов, обманывать компаньонов. Но долго это продолжаться не могло, а аппетиты ее все росли и росли. Но я был уверен, что про пленку знали только мы двое – она и я."

"Березин взял ее лицо в ладони и осторожно поцеловал в лоб, в щеки, в губы. И снова горячая волна нежности захлестнула его. Но какой-то островок сознания, не поддающийся этой жаркой, расплавляющей все вокруг волне, твердил ему, что ничего не получится.

– Какая идиллия! – раздался у него за спиной ядовитый голос.

Ирина резко вырвалась, Березин обернулся. На пороге кухни стояла Олеся Мельниченко собственной персоной.

– Сергей Николаевич, поделитесь секретом столь долговечной любви.

Ирина поняла, что журналистка как следует набралась. Ее слегка покачивало, и ехидства в голосе было явно больше, чем позволяли даже очень либеральные приличия.

Сергей мило отшутился и, взяв настырную журналистку под руку, пошел к гостям. Ирина тихонько скользнула в свою комнату, чтобы подкрасить губы и поправить прическу.