Заболевания эти вполне могут сказаться на психическом развитии младенца.

– И ты что же, рассчитываешь, что врач, принимавший роды двадцать восемь лет назад, что-нибудь вспомнит? Ася, я тебя не узнаю.

– Ни на что я не рассчитываю, Юрка, я просто добросовестно выполняю весь комплекс необходимых действий, чтобы потом никто не смог меня упрекнуть в том, что я чего-то не сделала.

Она подняла на него глаза, и Коротков вдруг заметил глубокие синие тени под глазами и болезненно опущенные уголки губ. Странно, ему казалось, что еще несколько дней назад, когда они вместе ездили за медицинскими картами Параскевича, Настя выглядела совсем по-другому.

– Для меня самоубийства Людмилы Исиченко на моих глазах более чем достаточно, чтобы начать дуть на воду. Может быть, это скоро пройдет. А пока что я все время думаю о том, что должна была проверить, какое лекарство она собирается пить. Я должна была подумать о том, что она может меня обманывать, я должна была предвидеть, что у сумасшедшей женщины, только что признавшейся в убийстве, может возникнуть порыв к суициду. Я кругом должна. А я ничего этого не сделала и позволила ей умереть вот на этом самом месте.

Поэтому я собираюсь навестить доктора Пригарина и задать ему несколько вопросов. А ты вместо этого заставляешь меня ждать какого-то опера из Западного округа, которого ты же сам и вызвал.

– Ладно, Ася, не дуйся, смотри, уже вода закипела, давай кофейку дернем, а?

– Не подлизывайся, – скупо улыбнулась она. – Я все равно уеду отсюда ровно в двенадцать. Если твой парнишка до двенадцати не подъедет, ничем помочь не смогу.

– А почему в двенадцать?

– Потому что я так договорилась.

– С кем?

– Не твое дело.

Наливай кипяток в стакан.

– Аська, не темни. С кем ты договорилась?

– Со Стасовым.

– Во, здрасьте! А он-то тут при чем?

– Я же сказала, не твое дело. Юрка, ну, правда, отстань, а? И без того тошно.

– Не отстану.

Он разлил кипяток в чашку и стакан, предварительно бросив в них по две ложки швейцарского кофе и по три куска сахара, помешал ложечкой, чтобы сахар разошелся. Чашку поставил перед Настей, стакан взял себе."

"– Ася, я не могу от тебя отстать, потому что я тебя люблю всеми, можно сказать, фибрами моей очерствевшей милиционерской души.

И если ты куксишься, то я должен что-нибудь для тебя сделать. Я не могу уйти отсюда, оставив тебя в таком нетипичном для Анастасии Каменской расположении духа. Ну что мне для тебя сделать? Хочешь, я пойду и куплю тебе этот чертов сахар? Ну перестань ты хмуриться, улыбнись, пожалуйста.

Она молча отпила кофе из чашки, вытащила из пачки сигарету, не спеша достала зажигалку, закурила. Потом зажмурилась крепко-крепко, а когда открыла глаза, то Коротков снова увидел прежнюю Настю, собранную, ровную, спокойную.