Руфус прислоняется к стене, скрестив руки на груди.

– Так что там с предложением руки и сердца?

– Мама дважды ему отказывала. Папа говорил, ей нравилось казаться неприступной. Когда она узнала, что беременна мной, папа встал перед ней на одно колено в ванной, а мама улыбнулась и сказала «да».

Как же мне нравится эта история.

Я знаю, меня там не было, но с годами я создал в своей голове отчетливое воспоминание. Не знаю точно, как выглядела та ванная, ведь дело было еще в самой первой квартире родителей (размером с коробку из-под обуви), но папа всегда говорил, что стены были цвета «приглушенной позолоты», читай: жухлого желтого.

А еще он говорил, что плитка на полу была черно-белой, как шахматная доска. В папиных рассказах мама для меня оживает. Например, в этой истории она смеется и плачет, говорит, что просто не хочет, чтобы я родился бастардом, ведь семья у нее традиционная. Для меня в конечном счете это не имело бы никакого значения. Вся шумиха вокруг законнорожденности – такая глупость.

– Милый, я бы очень хотела разбудить его ради тебя. Правда.

Жаль, что жизнь не дает нам возможности открутить стрелки назад, как на часах, когда нам нужно больше времени.

– Можно я минут на десять останусь с ним наедине? Кажется, я знаю, как с ним попрощаться.

– Не торопись, чувак, – кивает Руфус. Я удивлен его щедрости.

– Нет, – говорю я. – Дай мне десять минут, а потом приходи за мной.

Руфус кивает.

– Конечно.

Элизабет кладет руку мне на плечо.

– Я буду в регистратуре на случай, если тебе понадоблюсь.

Элизабет и Руфус уходят и закрывают за собой дверь.

Я беру папу за руку.

– Пришло время в кои-то веки мне рассказать тебе историю. Ты всегда просил, едва ли не умолял меня больше рассказывать о жизни, о том, как прошел день, но я всегда замыкался и уходил от разговора.

Но теперь мне ничего не остается, кроме слов, и я скрещиваю пальцы на руках, ногах и черт знает где еще в надежде, что ты меня слышишь. – Я сжимаю его руку и мечтаю, что сейчас он сожмет ее в ответ. – Пап, я…

Меня с детства учили быть честным, но правда иногда бывает слишком сложной. И не так уж важно, что она порой ничему особенно не вредит; иногда слова просто не могут оформиться, пока ты не останешься один.

И даже тогда успех не гарантирован. Иногда правда – это секрет, который ты скрываешь даже от самого себя, потому что жить во лжи гораздо проще.

Я напеваю песню «Take This Waltz» покойного Леонарда Коэна. Это одна из тех песен, которые всегда помогают мне отвлечься и погрузиться в мир грез, хотя ни одно слово в ней мне не близко. Я пою те строчки, которые помню, спотыкаясь на одних словах и не к месту повторяя другие, но папа любит эту песню, и я надеюсь, что он слышит, как я ее пою, раз уж сам не может петь.