Больно стиснул (точно стальными клешнями), и вдавил в стену прямо поверх ее головы, удерживая оба запястья всего одной своей огромной ладонью.

Ирина с затаенным ужасом поняла, что оказалась в ловушке. В западне.

Обездвиженная. Беспомощная. Почти голая.

Раскрытая и абсолютно уязвимая перед лицом врага.

Но странное дело — она не испугалась. Напротив, разозлилась!

Рассвирепела, до боли стискивая зубы и награждая противника взглядом разъяренной фурии, готовой к нападению.

«Ну почему? — обиженно взывала к «высшим инстанциям». — Почему именно ОН оказался первым мужчиной, перед которым я… почти обнажилась?»

Ей бы закричать, позвать на помощь. Да только Ира не хотела этого делать.

Останавливало что-то. И черт его знает, излишняя уверенность в собственных силах или банальная человеческая глупость.

Впрочем, скорее уж нездоровое любопытство и азарт.

В глубине души ей отчаянно хотелось узнать, что он станет делать дальше. «Поглазеет и отпустит, напугав до чертиков? Или все же посмеет преступить… черту?»

И почему, спрашивается, последняя мысль не пугала Синицыну в должной степени? Напротив, будоражила кровь, заставляя ее глупое сердце биться быстрее от предвкушения. Странные ощущения, стоит заметить.

И практически… практически знакомые. Родные.

Словно они со Славиком уже делали это прежде. И не одиножды.

«Чертовы сны! Меня сбивают с толку чертовы сны!»

Усилием воли сдержав рвущийся наружу предательский стон, она отчаянно замотала головой, пытаясь сбросить с себя проклятое наваждение.

— Долго будешь пялиться? — рявкнула недовольно. — Давай, отпускай меня!

Кажется, молодой человек ее и не услышал вовсе. Потому что даже не моргнул. Красный просто застыл подобно гранитному изваянию, продолжая жадно сканировать поплывшим взглядом практически обнаженное тело бывшей одноклассницы. Еще секунда, и он решительно подался вперед.

Шумно сглотнул. Затем, чуть склонив голову вбок и резко дунул, обжигая кожу Ирины своим неимоверно горячим дыханием. Чувствительные вершинки груди мгновенно отреагировали, сжавшись в тугие горошины.

И на его лице в тот момент отпечатался самый настоящий неподдельный восторг. Вперемешку со злостью. С внезапным. Стихийным. Бешенством.

«Но на кого ты злишься? На самого себя?»

Вячеслав резко распрямился и, все еще удерживая Синицыну в стальных тисках, угрожающе навис над ней:

— Че притихла?

— Жду! — огрызнулась она, прилагая титанические усилия, дабы казаться спокойной и уверенной. Хотя бы внешне. Ведь в душе творился хаос.

Бардак. Полнейшее смятение.

— Чего?

— Когда ты удовлетворишь свое долбаное любопытство, натешишь самолюбие и прекратишь таращиться на мои сиськи!

Красницкий рассмеялся. Горько так. Мучительно.