— Я знаю!

— И так, чисто для справки, — да!

— Да?

— Счастлив! — признался молодой человек, ловко лавируя между многочисленных уютных круглых столиков, за которыми разместилось огромное количество гостей. — С тобой я очень счастлив!

— А сразу сказать не мог?

— Я думал!

— Не знала, что умеешь!

— Если не заткнешься, накачаю тебя алкоголем, отведу в свою спальню и…

— Придурок!

— Черт! — простонал тот мучительно. — Теперь ни о чем другом думать не смогу!

— Э! Соберись, живо! Тебе еще речь перед публикой толкать!

— Почему мне?

— А кому же еще?

— Тебе, вообще-то! — прозвучало невозмутимо.

— Как мне? — кровь отхлынула с лица. — С ума сошел?

— Шучу я, Синичка! Шучу!

— Чуть позже я придушу тебя за такие шутки!

— Заметано!

Внезапно Вячеслав остановился, как оказалось, прямо в центре просторного помещения. Хозяйским собственническим жестом прижал Ирину к своему боку, положив руку на талию, и прокашлялся, привлекая к ним внимание.

— Всем добрый вечер!

Голоса стихли. Как и шум приборов. Да что там говорить, даже оркестр, и тот принялся исполнять живую музыку гораздо тише. Часть гостей находилась не за столиками. Они стояли чуть в стороне небольшой мужской компанией и, держа в руках фужеры с шампанским, что-то активно обсуждали между собой. После приветствия Красницкого все, как один, с интересом уставились на их развеселую парочку. И среди этих самых людей Ирина узнала отца парня, а по совместительству и виновника торжества, мэра их города — Александра Борисовича.

— Пап, — Слава начал поздравительную речь, но из-за гула в ушах она его совершенно не слушала. Честно говоря, и не пыталась. Кое-что другое, непонятное, пугающее, полностью завладело вниманием Синицыной.

На одной из стен висела картина. Огромная. Метра три на два.

Не меньше. Однако поражали отнюдь не ее грандиозные масштабы.

Ужасало содержание! Холст изображал девушку на смятых простынях. Юную. Обнаженную. Сидящую к наблюдателю спиной. Из-за наклона и поворота головы лица не было видно. Совсем. Его прикрывали густые темные волосы. Ничего криминального, даже эротического не присутствовало. Ибо грудь и ягодицы тоже были скрыты от любопытных глаз. Только спина. Красивая. Хрупкая. С четко прорисованными позвонками. Но сам стан, плавные изгибы, да все в изображенной натурщице было Ирине знакомо… до дрожи в коленях. Он чувствовала это на примитивном, подсознательном уровне. А когда взгляд случайно скользнул ниже, ей реально поплохело.

Ведь узор, украшавший поясницу незнакомки, она видела всю свою жизнь.

На теле собственной матери…

«Бред! — успокаивала сама себя.