Эта женщина, похожая на цыганку, — настоящая колдунья, она может лишить разума своим тихим смехом и прикосновениями."

"То, что Анна говорила сестре о жрицах любви, она знала лишь теоретически. Сама она в любовном этюде всегда предпочитала быть инструментом, а не исполнителем. Но теперь, движимая желанием утешить Диму, сделать ему приятное, она вспомнила, что читала, видела, слышала о любовном мастерстве, что желала, но ленилась делать. Она стала исполнительницей, пустившей в ход не только подушечки пальцев рук и ногти, но и распущенные волосы, соски, губы, язык. Она дразнила его, подталкивала к краю вершины и убегала. Снова, уже другим путем, вела его к пропасти, но останавливалась у самого края. Давала ему секунду на передышку и опять увлекала в бездну. Анна не знала, где она этому научилась, откуда у нее взялись эти инстинкты и уловки. Она импровизировала — и ни одна нота не фальшивила. Дима был уже не Димой, а существом, сотрясаемым судорогой страсти, безумцем, готовым на все, лишь бы эта страсть не кончилась, ни капли рассудка, только животная потребность в чувственном удовольствии. Если бы она хлестала его по щекам, он бы продолжал стонать от неги, если бы она занесла нож над его грудью, он бы бросился навстречу острию. Анна, едва касаясь, языком провела по его нижнему веку и приказала: “Заплачь, любимый!” — и его тело содрогнулось от рыданий.

Она не испытывала и десятой доли его возбуждения, ею двигало желание доставить ему приятное. И она понимала: это власть. На миг, на час, на год, навечно — колоссальная власть над иррациональным и животным, что спрятано в человеческом теле. Она обладала этой властью и раньше, но обладала по праву рождения женщиной, а теперь — сознательно. И все-таки Анне больше нравилось быть инструментом, а не исполнителем. Хотя почему бы иногда и не размять пальчики на клавишах?

Выставить себя в качестве рабыни не получилось. Напротив, он попал в еще большую зависимость от нее. И эта зависимость делала Диму капризным и требовательным. Он хотел видеть Анну каждый день, звонил, подъезжал к центру и дежурил в машине. Снова вечерами дети оставались одни — ни мамы, ни тети Тани. Уходила Галина Ивановна, а тетя Ира не хотела их видеть, даже если Кирюша плакал.

Однажды утром Дарья не выдержала и устроила скандал.

— Где вы ночуете? — набросилась она на мать и тетку. — Почему вас никогда нет дома?

— Мы? — удивилась Татьяна и посмотрела на сестру.

Сама она, выполняя намеченные мероприятия по окольцовыванию Самойлова, переехала к нему и изредка заглядывала домой. Анна махнула на нее рукой — со своим бы кавалером разобраться.

“В самом деле, — подумала Анна, — какой-то выездной публичный дом устроили”.

— Я Кирку люблю, — продолжала Дарья, — но я не нянька.