Видишь, даже в местных новостях про Шубина как говорят – места рабочим даст, молодец какой, бюджет области пополнит…

– Нет, нет, это так оставлять нельзя! Есть инстанции и повыше. Есть, в конце концов, общественность.

До середины ночи Наталья Борисовна рассказывала мне о бесчинствах Шубина. И её отчаяние заразило меня, я потом уснуть не могла.

Не то чтобы я поверила каждому её слову, наверняка ведь она сгустила краски, но если даже там отчасти правда, то с этим никак нельзя мириться.

Ребятам своим, когда навестили меня на следующий день, рассказала об этом в двух словах и попросила собрать для начала о Шубине всю информацию, что есть в сети.

– Только будьте осторожны, – просила я. – Никакой инициативы, никуда не влезайте. Пока просто собираем открытые сведения. И, пожалуйста, без лишних разговоров, всё только между нами. Дело, возможно, серьёзное.

– Можно подумать, этот Шубин какой-то дон Корлеоне, – фыркнул Паша Грачёв, мой самый бойкий и настырный студент. Неугомонный энтузиаст. Иногда он слегка зарывается и начинает со мной чуть ли не флиртовать, но это несерьёзно. Главное, на него всегда можно положиться.

– Кто знает, – пожала я плечами. – Мало ли. Так что ваше участие светить не будем.

– То есть вы, Мария Алексеевна, в случае чего, хотите принять весь огонь на себя? Вы хрупкая, одноглазая женщина, собираетесь рвануть на баррикады против этого Корлеоне, а нам, здоровым и сильным, предлагаете отсидеться в окопе?

– Паша, – я рассмеялась, – вы ещё дети. А я преподаватель и не имею права вами рисковать.

– Какие мы дети? – выступила Лариса Рогова. – Двадцать лет!

– А мне так вообще двадцать один, – добавил Паша, – я даже по меркам Ботсваны уже взрослый дядя. И разница в возрасте у нас с вами всего шесть лет. Так себе разница.

Они шутили наперебой, строили планы, фонтанировали идеями и так разошлись, что медсестра отчитала их и меня вместе с ними:

– Это больница, а не вокзал! Что вы тут за базар устроили? Здесь людям необходим покой. Расходитесь давайте живо, а вы, Чернецкая, возвращайтесь в палату. Иначе завтра всё лечащему врачу расскажу.

Паша Грачёв вздумал огрызаться, но я его перебила:

– Павлик, ты же взрослый дядя, должен понимать – везде свои порядки. Не создавай мне лишних проблем.

– Умолкаю, умолкаю, умолкаю, – Паша выставил ладони в примирительном жесте.

Когда они ушли, я ещё несколько минут сидела в коридоре на клеенчатом диванчике. Не хотелось отпускать лёгкое, приятное ощущение, оставшееся после их ухода. Знала, что как только вернусь в палату, снова навалятся смутные переживания, тягостное предчувствие, беспорядочные мысли о том, о сём. И бесконечные невесёлые рассказы Натальи Борисовны ещё больше будут нагнетать хандру. Я ей искренне сочувствую, но иногда просто устаёшь от негатива.