— В голосе О’Келли не было и намека на жалость к себе. Простая констатация факта — как результаты дактилоскопии или проверка алиби. — Если только я не подам в отставку до того, как расследование завершится. Но и в этом случае я помочь даже Бреслину не смогу.

— Господи, — прошептал Маккэнн, — о господи, я так сожалею.

— Нет. Нечего тут мне раскисать. Дело уже сделано.

Лицо О’Келли было словно кусок камня, бугры и впадины, которые кто-то высек столетия назад, — непостижимое послание, адресованное мне.

— У тебя есть выбор. Ты можешь выйти отсюда подонком. Или можешь еще раз побыть детективом.

Тишина казалась бесконечной. Кабинет изменился, трансформировался, как трансформировалась недавно уютная комната для допросов. Рисунки пастелью на стене, хлопья в снежном шаре. Тонкая оболочка реальности, прикрывающая обглоданные кости и оскаленные зубы.

Маккэнн заговорил, ровно, спокойно:"

"— В субботу вечером, после ужина, я сказал жене, что иду выпить, и направился к дому Ашлин. В дом я вошел через кухню. Увидел, что на плите готовится ужин, но ничего не заподозрил. Играла какая-то танцевальная музыка, Ашлин не слышала, как я появился. Я зашел в гостиную и тихо, как обычно, позвал ее, чтобы соседи не услышали. И тут я увидел стол, сервированный на двоих. Бокалы. Свечи. И подумал, что она ждала меня. Я должен был сразу догадаться. Ведь я никогда не приходил к ней по субботам, обычно жена тащила меня в ресторан, но в тот вечер у нее разболелась голова. Ашлин не могла догадаться, что я приду. Но мне так хотелось ее увидеть.

Я осмелилась покоситься на Стива и встретила его взгляд, полный изумления. В этом кабинете только нас потрясло происходящее. Голос Маккэнна звучал буднично, ни намека на волнение. Уже открыв дверь, Маккэнн знал, что О’Келли от него потребует. Как наверняка и Бреслин. Вот почему он не кинулся к шефу с версией Маккэнна, с просьбой защитить их. Только мы со Стивом, два болвана, ничего не поняли.

— Потом она вышла из спальни, — продолжал Маккэнн. — В таком чудесном синем платье. Она была прекрасна. Зимний вечер, все серо и мокро, а тут красота, способная осветить весь мир… Волосы распущены. Она знала, что так мне особенно нравится. Сережка в одном ухе. Я хотел подойти к ней, я… — Руки взлетели в несостоявшемся объятии. — Ашлин… Она отпрянула, но тут же узнала меня. Я ожидал, что она рассмеется и поцелует меня, но на ее лице был такой ужас. Как будто это не я, а чужак, проникший к ней в дом. Вот тогда-то в голове у меня и завертелось. Она ждала другого. Она выставила перед собой ладони, чтобы я к ней не прикасался, сказала: «Ты должен уйти». — Маккэнн задышал чаще, снова погружаясь в то пережитое состояние неверия.