Степан был уверен, что уж в его-то глуши о такой экзотике и слыхом не слыхивали, и вот на тебе!

— Ты же говорил, что Пелагея добро делает. Дождь от полей отводит, зубы заговаривает… Чего же мужики не образумили Федора?

— Добро мы от нее видели; — пожал плечами Григорий. — Но коров она зря сгубила. И за это наказать надо ведьму. — Он помолчал. — Силу мы ее знаем, но шалить не позволим.

— Тогда чего меня позвал? Однорукий усмехнулся.

— Потому что остудить мужиков надобно. При тебе, Степан Васильевич, они на смертоубийство не пойдут. А я не хочу, чтобы, значит, жизнь им ломать. Не стоят того коровы.

— А сам чего? Ты же здесь власть.

— Да какая я власть? — удивился однорукий. — Мужики сами все решают, а я так, чтобы бумажки перекладывать. — Он кивнул на пустой рукав. — Ты, капитан, сам знаешь, почему меня в сельсовет определили, а теперь вот «главой администрации». Если бы не тот проклятый медведь, разве ж я стал бы такой ерундой заниматься?

— И сейчас бы с мужиками был? — жестко спросил полицейский.

— Был бы, — после короткой паузы ответил Григорий. — Потому как ведьму наказать надо. — Он снова помолчал. — Но тебе бы все равно позвонил. У нас в роду все рассудительные.

Толпа в центре деревни не была большой. Мужики, человек двадцать — двадцать пять, плотно обступили высокого монаха в черной рясе, группа женщин стояла поодаль, не приближаясь, но внимательно слушая, что говорит проповедник. Дети, неизбежные спутники сходок, на этот раз отсутствовали. Когда полицейский и Григорий приблизились к собранию, монах замолчал, а мужики удостоили пришельцев мрачными взглядами. Несколько мгновений капитан рассматривал собравшихся, затем широко улыбнулся:

— Здорово!"

"— Доброе утро, — помедлив, отозвался чернявый, но с пробивающейся проседью здоровяк.

— Федор, — шепнул однорукий.

Остальные мужики ограничились невнятным бурчанием. Было видно, что появление представителя власти вызвало у них легкую досаду. Но и только. От своих планов они отказываться не собирались.

— Чего не работаем?

— Дела у нас, — коротко ответил Федор. — Важные.

— Дела у прокурора, а у вас работа. — Степан вздохнул. — Страда ведь.

— Ты, начальник, сначала на агронома выучись, а потом указывай.

— Я, может, и не агроном, — в голосе полицейского звякнул металл, — но самосуда не допущу.

— Самосуда не будет, — спокойно улыбнулся Федор.

— Божий суд, начальник, это покрепче твоей юстиции, — вставил еще один мужик.

— Самосуда не допущу, — повторил капитан.

— Не думаю, что вам стоит защищать ведьму, полицейский.

Проповедник произнес фразу очень негромко, но тишина, молниеносно установившаяся на площади, показала, с каким уважением местные относятся к монаху.