(Боже, сколько этих самых ошибок было совершено за эти дни!) Когда они подъехали к воротам, то увидели, что «Хонда» стоит, уткнувшись в их створки передним бампером.

Корсаков не врезался на полной скорости (как это вообразилось впечатлительному Мещерскому) — не смог, духу не хватило. Просто аккуратно затормозил, когда охрана не открыла ворота. И теперь сидел, устало облокотившись на руль, созерцая возвышающуюся перед ним глухую стену.

Судьба снова распорядилась им так, как ей было угодно. А он снова ей подчинился.

Эпилог

Прошло четыре дня.

Три из них были сумасшедшими, четвертый спокойным. А вечером Кравченко и Мещерский покидали Сортавалу. Провожал их один Сидоров.

Перед дорожкой на посошок завернули в сосновый лесок на берегу озера, сели на нагретую солнцем палую хвою. Опер извлек из багажника две бутылки, банку консервированной ветчины и длинный черствый батон.

За эти три сумасшедших и один спокойный дня им так и не удалось поговорить о том, о чем все еще говорить хотелось. И вот теперь…

— Успеете отчалить, — заверил их Сидоров. — Последняя «кометка» без четверти восемь отваливает. А если опоздаете на нее, я к спасателям вас свезу. Мировые ребята, все мои кореша. У них катер и моторка. Пузырь поставим — до самого Питера с ветерком домчат. Ну, ребята, будем. За все хорошее — до дна.

За все хорошее…

— И все же мерзкое это дело, — Сидоров поморщился.

Толком было и не понять — то ли его замечание относится к водке местного разлива, то ли к тому, ради чего, собственно, и задержались они здесь в лесу, в пяти километрах от пристани.

— Только, ребята, не будем впадать в патетику, — сразу предупредил Кравченко. — А то нас все время на высокий стиль заносит: трагедия, эдипов комплекс, античность. Не по мне вся эта велеречивость. На факты надо смотреть, на одни голые факты. Но дело-то и вправду того.., тиной попахивает.

— А я теперь понял, отчего в древности Эдипа изгнали из Фив, — печально (и все же, несмотря на предупреждение, весьма патетично) изрек Мещерский. — Рядом с таким человеком трудно находиться. Душно как-то, тяжело, нечисто. Это почти чисто физическая брезгливость. Древние говорили — скверна.

— Корсаков в одиночке сидит? — полюбопытствовал Кравченко.

— Да. Его завтра забирают у нас. Дело-то Генеральная прокуратура к производству приняла, ну и его берут вместе с делом, — Сидоров махнул рукой. — Завтра приедут, и гуд-бай, в общем. С доказательствами, конечно, напряг, как всегда, но кое-что есть, и не одни только косвенные, а и прямые наскребли: нож. Да и чистосердечное его кое-что да значит.

— Корсаков действительно добровольно согласился показать, куда выбросил нож после убийства Шипова? — подозрительно осведомился Мещерский.

— А то! Сам. Лично мне на беседе признался.