Ему словно что-то закупорило легкие, и он ощутил, что еще мгновение — и он задохнется, потому что в комнате, где веял колкий прохладный ветерок, порожденный водами студеного озера, было совершенно нечем дышать.

— Извините… Извините, Алиса… Я должен побыть один. — Он не узнал своего голоса.

— Что? — Она нахмурилась.

— Пожалуйста.., идите к себе. Идите же! Я должен побыть один. И уберите отсюда сигарету.

Она уставилась на него и внезапно увидела на его лице нечто такое, отчего, вскочив, испуганно попятилась к двери.

— Ухожу-ухожу. Не буду вам мешать.

Когда ее быстрые шаги уже затихли на лестнице, Мещерский все сидел на том же самом диване, смотрел все на то же озеро за окном и слушал доносившийся откуда-то (из солнечного воздуха? Из шумящей на ветру багряной листвы? Из соснового бора на том берегу? Или, быть может, снизу, из гостиной, где на ковре перед телевизором все еще портили интерьер заскорузлые пятна крови?) усталый, хорошо знакомый голос, который, не спеша, очень спокойно рассказывал о том, что все, что с нами происходит, происходило и будет происходить в жизни — всего лишь рок и судьба.

Что дети порой расплачиваются безвинно за грехи родителей, погибнув в нелепом несчастном случае на дороге. Что отчаиваться не стоит ни в коем случае, а надо лишь собраться с духом и возложить все оставшиеся надежды на одну историю, сочиненную в незапамятные времена и озаглавленную кем-то неизвестным «Царь Эдип».

— Тоже оперу?! — спросил Мещерский как и тогда — в той, полузабытой уже, беседе.

— Почти что. Весьма любопытную оперу. Поучительную по части превратностей судьбы, — ответили ему все так же терпеливо и спокойно (как и тогда) и начали рассказывать старую сказку.

Замшелый от бесчисленных интерпретаций, инсценировок, толкований, но по-прежнему живучий миф — а может, и просто анекдот с печальным концом о том, как давным-давно жили-были царь и царица, а вернее, просто родители-супруги, которые из чисто эгоистического каприза не желали иметь детей и поэтому, когда у них все же по недосмотру и по велению природы родился мальчик, не нашли ничего лучшего, как отнести его в дремучий лес на гору Иду и оставить там на съедение диким зверям.

Но судьба не предназначала ребенку превращение в сосульку от утренних заморозков. Нет, судьба уготовила ему свой особый путь в жизнь. И вышло так, что младенца спасли и воспитали чужие люди — добрые, простые, совершенно непохожие на его мать и отца.

Мещерский отчетливо и ясно помнил лишь то, как слушал его Кравченко — сначала недоверчиво, потом настороженно, потом жадно, потом брезгливо. И как изменялось — темнело и ожесточалось его лицо.