Эпилог

На кладбище раскачивались золотые шары, кланяясь во все стороны круглыми головками. Сентябрьский день был теплым и таким же желтым, как высокие цветы, посаженные на могиле Елены Игоревны Царевой. Светлана вырвала сорняки, протерла тряпочкой фотографию и положила перед крестом сиреневые астры, которые любила мать.

Егор сидел рядышком в коляске. Он уже привык к тому, что каждые выходные мама везет его на автобусе, а потом долго толкает коляску по дорожке между могилами, пока они не останавливаются около ограды, почти скрытой за цветами с красивым названием «Золотые шары».

Светлана села на скамеечку и достала из кармана куртки простой листок бумаги, сложенный вчетверо. Развернула. Ей не нужно было читать написанное, потому что она знала его наизусть. Она только повторила вслух последнюю строчку. «Сохрани Егора, или грех мой был напрасным».

– Все получилось, как ты хотела, – негромко сказала Светлана фотографии матери. Елена Игоревна была сфотографирована молодой, но и на этом раннем снимке ее лицо было суховатым, а взгляд темных глаз проницательным и жестким. – Они решили, что грех – это убийство той женщины. Ты очень умная, мама. Ты их всех обманула. Даже записку мне ты написала так, что они прочитали, как им было удобно. Спасибо тебе."

"«Вот только зря ты боялась, будто я смогу оставить Егора, – добавила она про себя, продолжая разговаривать с матерью. – Ты потому и умерла, правда? Ты хотела, чтобы я осталась с сыном и никогда уже не бросила бы его. А еще ты боялась, что милиция найдет того, кто убил нашу соседку, потому что сама все поняла, когда поднялась на чердак и нашла там ту несчастную наволочку. Ты даже выстирала ее, мама, и положила обратно. Хотя, знаешь, я ведь зря унесла ее – на ней не было никаких следов. И милиция, даже если бы и нашла наволочку, ничего не смогла бы доказать.

Только ты ведь не знала этого, правда? Ты думала, что на ней есть следы того, что я сделала, когда задушила женщину, вливавшую яд во всех, с кем она соприкасалась. И еще ты думала, что я могу послушаться ее и в самом деле бросить Егора в приюте, как она советовала. И ты умерла, мама, ты сделала самое страшное, что только могла сделать, чтобы спасти меня и одновременно привязать меня к Егору, – своей смертью, своим последним желанием, своей страшной жертвой».

Светлана вспомнила, как, дрожа, входила в дом Егоровых – с надеждой, что калитка будет закрыта, или дверь запрут на засов, или в доме останется кто-то из детей, и ей придется притвориться, будто она зашла за какой-нибудь посудой – они с матерью часто занимали посуду у соседей. Но все получилось так незаметно, так легко и просто, что, уже входя в комнату той женщины, Светлана знала – она убьет ее, тихо выйдет из дома, вернется к сыну, и все будет, как прежде.