— Что же он предпримет в таком случае? Если уйдет на север — это впоследствии дополнительная проблема для республики. Пока там покончат с Коробейниковым этим! А если… — У Острецова даже дух захватило от возможной удачи, — если вздумает обороняться — тут и конец ему! Я вытерплю немного, а там подойдут подкрепления из-под Хабаровска. Вот тогда и прижмем его окончательно! А сейчас не стоит людей зря губить».

Едва занялась заря, Острецов приказал выкатить три своих орудия и предпринял обстрел мизиновских укреплений. Опять же не для разгрома укреплений, а чтобы вызвать генерала на откровенность: а ну-ка, что ты теперь будешь делать? Острецов знал, что этот обстрел мало что даст: умение окапываться у фронтовых офицеров достигает совершенства, снаряды не принесут им увечий, только выйдут зря. И после двух-трех залпов приказал прекратить огонь.

В селе было тихо. Но Острецов знал, что это обманчивая тишина: белые ждут атаки, и едва красные кинутся на штурм — откроют губительный огонь. «Нет, — решил Острецов, — я не пойду на штурм, я поступлю осмотрительнее!»

После прекращения орудийной пальбы стрелки Мизинова, лежавшие в цепи с винтовками наизготовку, увидели приближающегося к селу всадника. В руке он держал длинный флагшток, на котором трепетало белое полотнище.

Мизинов принял парламентера во дворе штаба и удивился его внешнему виду: на плечи красноармейца, поверх гимнастерки был накинут распахнутый пушистый гусарский ментик[76]. Всадник соскочил с коня и бодро представился:

— Комиссар отряда Пшеничный.

— Слушаю вас, господин Пшеничный, — слегка поклонился Мизинов.

— Да полноте вам, какие уж мы господа! — ерничал комиссар. — Можно запросто — «товарищ Пшеничный».

— Слушаю вас, — уже жестче повторил Мизинов.

Аркадий, видя, что приглашать в избу его не собираются, кашлянул, напустил на себя официальный тон и сухо произнес:

— Командир отряда Степан Острецов предлагает вам перемирие.

— На каких же условиях и для чего? — перебил Мизинов.

— Дабы дать вам время подумать, не губить людей и сдаться добровольно, — не смутился Пшеничный. — Всем сдавшимся будет гарантирована жизнь…

— Даже мне? — глаза Мизинова хитровато сверкнули.

— До справедливого революционного суда, разумеется, — уточнил комиссар.

— А если мы откажемся?

— Будут приняты жесткие меры к подавлению контрреволюционного выступления!

— Интересно вы говорите, — возмутился Мизинов. — Мы не принимали вашей, как вы выражаетесь, революции. И за что же нас наказывать?

— Ну, в таком случае, за сопротивление Советской власти, — не растерялся Пшеничный. — Поймите одно: вам не победить Красной Армии. Лучше прекратить напрасную бойню людей.