Юнгеров заблудился в твоем внедрении в угро. Тоже мне — Корлеоне! Внедрил пацаненка — на страх врагам, себе на шею… Ты заврался, когда начал путать государственные интересы с юнгеровскими, да еще с личным желанием отомстить мне за Зою. Да, и не надо на меня так зыркать! Рамсы ты попутал, как говорят блатные. И Ильюхин заврался — сам по себе: одна половина головы знает, что делает подлое, а другая — знать ничего не хочет. Как в кино: тут помню, тут не помню… Но во всем этом дерьме были три человека, которые себе не льстили: Крылов, Гамерник и твой покорный пленник.
Было трое, осталось — двое. Двое, наверное, худших. Утешает только то, что самый плохой — все же Гамерник. Но при этой незатейливой математике я все равно — весь в говне. А как же? Деньжищи эти ты отдаешь Юнгерову. Гамернику вообще ничего не грозит, и он выходит из кровищи опять сухим… Нет, так я не согласен, ребята…
— Красиво излагаешь, — сказал Егор, которого монолог Штукина все же не убедил. — Мне это напомнило приставание цыганок у метро: лопочут чего-то, гадают, а потом — хвать кошель и — поминай, как звали!
…Весь их этот разговор слушал Ильюхин, который находился в Пушкине рядом с пятью трупами.
Полковник, прижав свой мобильный телефон к уху, отошел от места происшествия и бродил неподалеку, нервно грызя незажженную сигарету. Слышимость была не отличная, но вполне приемлемая. Подчиненные удивленно косились на Виталия Петровича, который только слушал свой телефон и не произносил ни слова. А что было Ильюхину делать? Кричать, требовать чего-то? Так его голос все равно бы не был услышан, не донесся бы он до Валеры и Егора из явно брошенной трубки… Вот полковник и слушал молча.
Слушал и не знал, что делать. А от того, что он слышал, вся эта чудовищная история с самого начала — приобретала некий иной смысл. И все одновременно всякий смысл теряло, потому что Ильюхин понимал: приближается финал. А как его было хотя бы приостановить, не говоря уже о том, чтобы отыскать? Скомандовать культовое: «Опергруппа, на выезд!» А ехать-то куда? А если бы и адрес был известен — как посылать на разбор чужих, если и со своими-то не совладать, не справиться…
Между тем в квартире на Московском проспекте все действительно двигалось к развязке.
Штукин вдруг резко встал и, переборов головокружение, сказал спокойно и твердо:
— Знаешь, не хочу я больше перед тобой надрываться. Пошел я отсюда.
— Куда? — не понял Егор.
— Тащить верблюда! Туда, где смогу спокойно отдохнуть и подумать. А ты меня раздражаешь, — ответил Валера.
В его руке неожиданно появился пистолет — тот самый ПМ, который он подобрал рядом с мертвым Крыловым.
— Извини, но ведь с тобой по-другому нельзя.
Комментарии
Добавить комментарий