Ещё один блядский разговор. — Здесь холодно, а ты без куртки.

Она достаёт длинную сигарету и зажимает её между пухлых ярко-накрашенных губ. Такая же красивая, совершенно не изменилась. Наташе нельзя отказать в том, что она умеет следить за собой. И такая же сучная.

— Я закаляюсь, — разговаривать с ней нет никакого желания.

Хочу развернуться и уйти, но её цепкие пальцы с длинными острыми ногтями ложатся мне на локоть. Я притормаживаю, и Наташа тут же её убирает.

— Лёш, — начинает приглушённо. — Прости меня.

Блядь, я не ослышался? Эгоистичная сука просит прощения?

— Тогда, шесть лет назад я поступила ужасно. Я так сожалею, — кажется, я даже чую искренность в её словах. — Ты нуждался в материнской заботе, а я тебя оттолкнула, повела себя отвратительно.

— Шесть лет прошло, Наташа. К чему сейчас об этом говорить?

Я спокоен. Но только внешне. На самом деле мне хочется схватить её за дорогущий меховой воротник пальто и приложить головой о стену.

— Может, я и плохая мать, но всё же мать. А вы были совсем детьми. Мне стало страшно, что ты сломаешь мою девочку, Лёша.

Её голос прерывается, в глазах стоят слёзы. Она судорожно сжимает полы пальто, да так что белеют костяшки пальцев. Дрожит.

— Я думала, через год ты вернёшься. Станешь более сдержанным, поумнеешь. И Яна станет взрослее. Возможно тогда бы вы пришли к чему-то.

— И как, твои надежды оправдались?

Наталья горько усмехается.

— Дочь стала мне ещё более чужой. Она всё поняла.

Жена отца достаёт вторую сигарету, кивает на зажигалку, что я верчу в пальцах. Приходится поднести огонь к её лицу.

— Твоя мама…

— Заткнись. И больше ни слова не говори о моей матери, — говорю с ледяным спокойствием, но женщина замирает, запнувшись на полуслове.

— Лёш, — её голос сел, когда она начинает снова говорить спустя минуту молчания. — Я же всё вижу. Пожалуйста, не обижай её. Яна не умеет выживать как я, ей нужна стена, за которую можно спрятаться. Если моя девочка доверится тебе, прошу, сбереги её. Ты сможешь, я знаю.

Какой бы стервой ни была моя мачеха, в любви к ребёнку ей не откажешь. Хоть и проявлялась эта любой хрен пойми как.

— Ты, конечно, редкая сука, Наташа, — всё же говорю, надоело быть политкорректным. — Но твоя дочь тут ни при чём. Она в безопасности. Даю слово.

Наталья сдавленно выдыхает, и тут как раз открывается дверь. Из дома, уже в пальто, вылетает моя бестолочь. Она порывисто обнимает мать, дёргано мажет по мне взглядом.

— Яна, неужели тебе уже пора?

— Да, мам, такси ждёт. Пока-пока.

Цепляю её за локоть, удерживая на месте. Нихрена себе, сбежать собралась?

— Отпусти машину.

— Лёш, мне правда пора, — девчонка бросает короткий взгляд на мать, которая стоит, застыв и не вмешиваясь. — Завтра на дежурство.

Я чувствую её нежелание говорить при матери.