Но, скорее всего, не так все просто и лайтово. Моя веселая карма со мной, не иначе.

И вполне возможен вариант, что это не крыша никакая на меня навела, а Крас ебанулся в конец и просто тупо сдал меня ментам.

Если так, то это печально. Совсем с мозгами не дружит депутатский отпрыск. Ворон-то порвет его, как тузик грелку. Должен же это понимать даже такой идиот, как Крас…

И мне в любом случае никак нормальную легенду не придумать, чтоб выйти отсюда беспалевно.

Как только начальство мое тайное начнет шустрить, продажные чины из полиции тут же доложат кому надо, кто тут за меня вступается.

И понятно сразу станет, что казачок я засланный, и все интересные Васильичу люди тупо лягут на дно. Ищи их потом свищи…

А если просто менты меня по чистой наводке повязали… Ну тоже рисковать нельзя.

Я бы не рисковал, например.

Максик, ты такой, сука, умный стал! Где же ты раньше мозги-то просрал? Когда бездумно дерьмо в кармашек свой положил?

В принципе, оно понятно, где.

В сладких губах Светочки-конфеточки оставил…

Мысль о рыжульке уже привычно отдается болью.

Ее взгляд острый сразу вспоминаю, лицо пустое, холодное.

Словно на мертвеца смотрела. Странно так, вроде вот только живой был…

А уже все. Мертвый."

"И в свете этой трагедии происходящее вокруг дерьмо неожиданно воспринимается… Никак. Никак оно не воспринимается.

Сижу, отстраненно анализирую происходящее, свой феерический проеб, входы-выходы из ситуации. И так это как-то легко, словно не о себе, родном и любимом, а о постороннем, совершенно чужом мудаке, так по-мудачески проебавшем все на свете. И в первую очередь, свою сладкую девочку.

То, что Света меня теперь и на пушечный выстрел к себе не подпустит, даже объясниться, понятно и логично.

Как и то, что, если все разрешится нормально, то я и сам к ней не смогу подойти.

Либо буду работу продолжать делать, с которой только на тот свет уходят, либо, если все же Васильич меня сольет… Поеду второй раз зону топтать. По откровенно херовой, не особо уважаемой статье.

Пока сижу, раздумываю, соседи успевают подраться. Визгливый Сеня получает по хлебалу от спокойного похмельного дядьки и долго унимает кровь, стоя у умывальника в углу камеры.

Я даже не удивляюсь такому повороту событий.

Дядька этот сразу показался мне непростым, хотя, вроде, ничего такого не делал.

Как притащили его, буквально через час после меня, в камеру, так он и свалился кулем на шконку и захрапел, распространяя вокруг себя плотный алкогольный духан.

Так мы и сидели с ним полдня до вечера, я — упорно разглядывая ногти и раздумывая о своей судьбе, а он — храпя и воняя на всю камеру.

А потом в камеру запихали Сеню.

Длинный придурок сначала суетливо бегал по периметру, бормоча и выкрикивая угрозы.