Мужик спросил густым сильным голосом, что напоминал рев разбуженного матерого медведя:

— Ты... никак из-за моря?

— Угадал, — ответил Томас сдавленно.

— Раз из-за моря, — проревел мужик, он смотрел на Томаса неотрывно, — видел больше, чем те, кто не слезает с печи...

— Кто спорит? — ответил Томас настороженно. — Всяк, как говорит один мудрый странник, кто обошел хотя бы вокруг дома, уже мудрее того, кто не выходит за порог.

Мужик нервно сглотнул, громовой голос изломался, в нем появилась молящая нотка:

— Вот-вот, о чем и говорю. Скажи, гость заморский, посоветуй... Как обустроить Русь?

Томас хотел плюнуть ему под ноги, ноги все еще трясутся, а сердце колотится как у зайца, но в голосе мужика стояла такая мука, такая тоска, что он только буркнул:

— Сэр калика, давай быстрее из этого сумасшедшего края. Не понимают, что они здесь живут, а не я? А то я им такое насоветую...

— Грубый ты, — посетовал Олег. — А исчо благородный!

Ворота остались позади, кони по утренней росе пошли резво. Небо было чистое, как облупленное яичко, и невинно-голубое, как глаза младенца. Воздух по-утреннему свеж, но день обещал быть теплым, хотя деревья по краям дороги уже по-осеннему покрылись золотом и багрянцем.

Рыцарь, сэр Томас Мальтон из Гисленда, благочестиво слушал колокольный звон, медленно и старательно перекрестился. Олег сдвинул брови, зеленые глаза потемнели. Чужая вера, созданная для рабов Рима, укрепляется все больше среди некогда вольного народа. Правда, огнем и кровью, сотнями сожженных весей, распятыми и зарубленными волхвами и теми, кто не желал называть себя рабом чужого владыки, хоть и небесного.

Вроде бы не было раньше на Руси рабов, не было привычки к рабскому состоянию, но поди ж ты, сейчас уже мало кто ропщет открыто. Самые смелые таятся в деревнях, там еще осталась старая вера, а волхвы вовсе строят капища только в лесах. Видать, в душах много намешано от рабскости, ежели человек уже не бросается с ножом на того, кто прямо в глаза оскорбляет: «Ты — раб владыки небесного...»"

"Конь Олега, отоспавшись и отъевшись в Киеве, норовил сорваться вскачь, приходилось сдерживать, оглядываться на Томаса. Рыцарский конь не для галопа, тяжел, да и всадник — целая башня из железа. Только и проскачет полсотни саженей, дальше все, стой и рубись. А дальше и не надо, зато как секира расколет любой строй. А в брешь влезут пешие, их всегда за рыцарем толпа, как за разъяренным медведем.

Навстречу ударил тугой свежий ветер. Красные волосы волхва затрепетали, словно он вскачь нес пылающий факел. За спиной Томаса вздулся и вытянулся в струну, мелко дрожа, белый, как лебяжье крыло, плащ.