Крепко сомкнутые губы и ввалившиеся щеки сделали его лицо сердитым, отчаянно сердитым. Возможно, смерть старалась запечатлеть его самочувствие в последние минуты жизни: был миг — сознание вернулось к нему. Этот миг совпал с теми секундами, когда я подхватил его под плечи и, придерживая голову, прижал к себе.

Он вдруг открыл глаза и узнал меня. Он вскинул руку, желая, по-видимому, обнять меня, но рука не послушалась его. Она упала на грудь, залитую кровью. «Мишка, действуй, как договорились!» Это были последние слова, на какие у него хватило сил. Он обмяк, стал каменным, и я опустил его на землю. Солдаты раньше меня поняли, что это конец. Они скинули шапки, а я все еще не верил. Встал на колени, положил его голову на ладонь и долго звал его: «Степа, Степан! Стенька Разин, очнись!» Подошли санитары с носилками: «Зря вы его кличете, товарищ полковник. Не дозоветесь. Он уже в вечности. Оттуда не откликаются». Голос санитара послышался над моим ухом.

А когда бой закончился, мы похоронили его, как хоронят воина, — салют, марш под оркестр, приспущенное знамя…

Нестеров умолк, потянулся в карман за папиросами, но, вытащив пачку, не решился закуривать без разрешения. Лида заметила его колебания, взмахнула ресницами, выдохнула вместе с болью, подпиравшей под горло:

— Кури, Миша!

— А ты знаешь, Лида, что скрывается под его фразой: «Мишка, действуй, как договорились»? — после жадной затяжки спросил Нестеров, обеспокоенно поглядывая на Лиду, которая сидела как оцепеневшая.

— Не знаю, Миша, — по-прежнему не шевелясь, сказала Лида."

"— Разве он не присылал тебе «Клятву дружбы»? — Нестеров не мог скрыть недоверчивой нотки в голосе. — Мы договаривались. Он не мог не послать. Вспомни-ка! Это было давно. Мы еще воевали на нашей территории… Бои не утихали ни днем, ни ночью… И мы решили, как реалисты, правде смотреть в глаза…

— Не помню, Михаил Иваныч. Простите. — Она упорно не меняла позы и смотрела на него незрячими глазами.

«Опять величает, и на “вы”… — Он сделал вид, что не заметил ее оговорки.

— Странно… А в «Клятве дружбы» были сказаны слова, важные для остающихся жить…

И вдруг она оживилась, безвольные руки, лежавшие на коленях, взлетели, глаза засверкали, и в них появилась усмешка:

— Вспомнила, Миша! Это было что-то необычное, в духе Степы. Он любил изобретать разного рода трактаты, договоры, условия, уставы, положения… Ему бы быть не директором школы, а Цезарем. Прочитав тогда, я подумала: не были ли вы в подпитии? — Она тоненько и очень робко рассмеялась.

— Вот уж нет, Лида! — загорячился Нестеров, заполняя комнату клубами табачного дыма. — Все это была составлено всерьез и, как видишь, не шутки ради. Да и до шуток ли было нам? Послушай, что тут говорится.