У Чжао Чана внутри что-то клокотало, как вода в чайнике, он утратил свою обычную сдержанность. Его подмывало то зарыдать, то кричать от радости, хотелось высказать свои сокровенные желания и мечты. Он выплюнул на стол обглоданную куриную шейку и, криво усмехнувшись, произнес:

— А ведь ты, брат, небось на меня зуб имеешь! Сначала я против тебя дацзыбао писал, а теперь вот подсидел, в заведующие вышел!

— Да ничего подобного, — пробормотал Чжунъи, уже порядком захмелевший, и покачал головой.

— Не верю! Ты со мной скрытничаешь, так друзья не поступают. А ведь я вовсе и не зарился на это заведование — должность маленькая, выгоды никакой, одни хлопоты да обиды… Только нельзя было отвертеться, начальство настаивало.

Я сейчас скажу всю правду: тебя не хотели оставлять заведующим из-за брата, он ведь в правых ходит. А тебе, кстати, все эти должности ни к чему. Таким, как ты, у кого темные пятна в анкете, впредь лучше сидеть тихонько в углу и не рыпаться, все равно вас наверх не пустят! А вот насчет дацзыбао против тебя — помнишь, в самом начале кампании?.. — Тут глазки Чжао Чана наполнились неподдельными слезами, в свете лампы они сверкали и дрожали, готовые вот-вот упасть. Он еще больше раскраснелся и швырнул рюмку на стол. — Тут я виноват перед тобой, я и впрямь под тебя копал. Спросишь почему? Да потому, что поверил слухам: мол, у тебя с родней не все в порядке и сам ты ничем, кроме работы, не интересуешься, несознательный… Наше начальство… я сейчас всю правду выложу! Наше начальство боялось, как бы его честить не начали на собраниях, и решило отвести от себя удар. Говорили, будто уже начали собирать материалы на тебя… Все знали, какие у нас с тобой тесные отношения, я побоялся: замешают еще в это дело, вот и накатал на тебя дацзыбао! Теперь ты знаешь всю подноготную. Можешь сердиться на меня, я заслужил! Я даже хочу, чтобы ты рассердился!

У Чжунъи весь пылал от выпитого байгара. Он был удивлен, напуган и в то же время смущен: вот, мол, кто-то извиняется перед ним, кается, просит прощения… Словно одаренный незаслуженной милостью, он сидел, и слезы благодарности дрожали на его ресницах. Схватив рюмку, он высоко поднял ее и произнес с несвойственным ему волнением:"

"— Прошлое… пусть останется прошлым! Давай выпьем до дна!

Чжао Чан, тоже взволнованный, нетвердой рукой наполнил рюмку до краев.

Оба выпили залпом; наступила новая степень опьянения, врата души распахнулись еще шире.

Чжао Чан заговорил, роняя слезы:

— Ты, брат, так ко мне великодушен, я просто не знаю, как быть… Главное, ты верь мне! Чжао Чан тебя больше никогда не подведет. Не думай, я не из тех, кто карабкается наверх по плечам других! Я тебе больше скажу… За эти два года у меня наконец-то на все глаза раскрылись.