Крупные капли барабанят по стёклам машины. На улицах лужи, которые люди пытаются обойти или перепрыгнуть, прячась под зонтами и капюшонами. Воздух наполнен влагой и осенней свежестью. Во время дождя хочется не выходить из дома, а сидеть под пледом, и пить горячее какао. Может быть так и сделала бы, сегодня в колледже только две пары. Этот предмет мне легко даётся, поэтому с лёгкостью могла пропустить занятие. Остаться дома и весь день проваляться в постели с Вовой.

Вместо этого мы едем в морг… Еду с одной целью, убедиться, что это не он… Для себя уже решила. Вернее себя так настроила, что там не он… Просто похожий ребёнок по описанию, и всё. Только посмотрю и домой. А завтра уговорю Вову съездить со мной в полицию, чтоб узнать все подробности дела. Может пошумлю немного. Я не сильно это умею, но придётся. Иначе из не расшевелить.

Подъезжаем к городской больнице, при которой находится морг. Это двухэтажное, отдельно стоящее здание, в сторону которого, мы сейчас идём. Мы поднялись на небольшое крыльцо и зашли внутрь. Сразу почувствовала прохладу, здесь не теплее, чем на улице. Зябко поёжилась, чувствуя, что начинаю мелко дрожать от холода. Очень жуткое и страшное место.

Вова кротко постучал в единственную дверь, приоткрыв её.

— Здравствуйте, нам звонили и просили подъехать, — к нам вышел патологоанатом. Высокий мужчина с нездорово бледной, зеленоватой кожей и поразительно неподвижным лицом без всякого выражение.

— Здравствуйте, вы Лыков Владимир Борисович? — и, получив сухой кивок, с тяжелым вздохом повел на к столу. — Кем вы ему приходитесь?

— Я… сестра, — отозвалась с секундным промедление.

Нас подвели к высокому металлическому столу, где под белой простыней лежало тело.

— Предупреждаю, лицо очень сильно обезображенно, практически мясо… — многозначительно протянул врач. — Обмороки и истерики не желательны, — весьма ядовито прибавил он.

— Открывайте, — вцепилась в руку Вовы, боясь её отпустить.

Патологоанатом откинул простыню. Какое-то время неотрывно смотрела на тело на железном столе, будто остолбенев и онемев. Это было ужасное зрелище. Всё тело в ссадинах, не говоря о лице. Кровоподтёки, царапины, синяки. Его будто толпой пинали? Не понимаю, как до сих пор нахожусь в сознании. Меня начинает трясти, когда замечаю в правом боку шрам от аппендицита. Максиму в шесть вырезали аппендикс. Боже нет!.. Нет, это не может быть он…"

"— Ну, что? — осведомился врач. — Он, не он? Или так и будете любоваться? — сухо отозвался мужчина.

— Насть, — Вова сжал сильнее мою руку, посмотрев на меня. На мгновение утратила самообладание, не в силах что-либо сказать. Патологоанатом пожал плечами и вновь накрыл труп.

— Я не знаю. Здесь же не понятно, лица не видно. Шрам так-к-ой был, — запинаюсь на полуслове.