Кот Ученый продолжал менторским тоном:

— А поскольку эта романтическая привычка у него осталась до самой смерти, логично будет предположить, что до броневика он так и не добрался. Иначе перестал бы туда шляться. Глубина там приличная, метров пятнадцать. Это в девятнадцатом, когда ему было двадцать девять, и рыбацкие навыки не сгладились, и здоровьишко было бычье. А к середине пятидесятых жизнь его изрядно пожевала, да и годочков хватало. Не рискнул, надо полагать, нырять без приспособлений. Ну а акваланг… Их в те годы советским людям в личном пользовании, в общем, иметь не запрещалось — но, с другой стороны, как-то они в магазинах не лежали.

В столицах — очень может быть. Но уж никак не в Сибири. Не было тогда у советского сибирского человека такой социальной потребности — с аквалангом в воде бултыхаться. Излишней буржуазной роскошью попахивало…

— Неужели сообщников найти не попытался? — раздумчиво поинтересовался Фельдмаршал.

— Наверняка не пытался, — сказал Кот Ученый крайне уверенно. — Не забывай, какие времена стояли. Идейные советские люди тут же с визгом сдали бы добытый клад на построение светлого будущего — а безыдейные, едва вызнав, в чем фишка, замочили бы товарища Вальде в целях сокращения пайщиков-концессионеров.

Не мог он этого не понимать — жизнь прожил бурную и интересную, включая семнадцать лет лагерей…

— Но ты точно не ошибся? — спросил Смолин.

— А что, у нас дно Шантары прямо-таки усыпано «Остинами»? — хмыкнул Кот Ученый. — За все время существования Шантарска «Остин» тут имелся один-единственный. Я над ним прошел метрах в пяти.

На дне, на боку лежит именно «Остин», и дверца распахнута… Вот оно, дерево, и вот он, мужик в пиджаке… — он показал на берег. — Я имею в виду вот он, ориентир — прямо напротив во-он той светло-желтой девятиэтажки на левом берегу. Давай на мелководье, здесь у нас веревки не хватит…

Сидевший на руле Шварц кивнул и медленно повел моторку к берегу. Глядя через борт в темную, практически непрозрачную воду Шантары, Кот Ученый командовал:

— Еще немного… Ага! Глуши мотор, кидай якорь.

Заглушив мотор, Шварц без малейшей натуги поднял над бортом тяжеленный бронзовый якорь — самый настоящий, из смолинского магазина взятый, с какого-то маломерного суденышка сороковых годов.

Все инстинктивно отшатнулись, хотя поголовно сидели в одних трусах: якорь звучно плюхнулся в воду, взметнув нехилый фонтан брызг, клубок белой нейлоновой веревки принялся ожесточенно разматываться, подпрыгивая. Вскоре он унялся и замер, кольца веревки всплыли на поверхности воды, и Шварц порядка ради их втянул в лодку, смотал.