Ты видишь, он счастлив со своей женой, и он никогда понятия не имел о моей слабости.

— А мы могли бы пригласить их сюда?

— Зачем? Мне не хотелось бы переживать все страдания заново, так что тебе следует выбросить это из головы — я никогда на это не пойду.

— Но ведь он же был твоей настоящей любовью, не так ли?

— Мне вовсе не хочется видеть в тебе прорицательницу, — ответил он почти с яростью. — Но ты права."

"— И ты по-прежнему… питаешь к нему слабость? Он скривил верхнюю губу в характерной гримасе.

— Не знаю. Поэтому я и не хочу дальнейшего общения с ним. Не хочу, чтобы у меня снова появилось желание быть с ним рядом: тот шок, который я пережил тогда, мне не хотелось бы испытывать.

— Значит, у тебя не было никаких иных чувств, когда ты встретил его?

— Нет. Только чувство боли при мысли о том, что когда-то было.

— Но ты стал таким беспокойным…

— А что в этом удивительного? Мне страшно, я трепещу от страха.

Сесилия промолчала. Она не знала, как выйти из подобной ситуации.

Но в тот вечер она легла спать с комком в горле. Она долго лежала, уставившись в потолок, не в силах разобраться в своих мыслях.

Она подумывала о том, что лучше бы ей иметь обычного мужа.

Урсула наблюдала за ними. Ей хорошо было известно, что у каждого из них отдельная спальня. Но Александр часто заходил в комнату Сесилии и занимался там своими делами, а она спала то на одной, то на другой половине постели, чтобы создать впечатление, что их было двое. Они всегда разговаривали между собой доверительным, почти интимным тоном — и Урсула ни к чему не могла придраться.

Большая часть королевских детей отправилась обратно в Далумский монастырь, к бабушке Эллен Марсвин. Но маленькая Элизабет Августа была нездорова и осталась во Фредриксборге. И поскольку Сесилия жила по соседству, ей пришлось присматривать за ней.

Однажды утром, в конце марта, Урсула спустилась вниз и застала Сесилию, сидящую за завтраком и с отвращением смотрящую на еду.

— Разве ты не должна была уже давно ехать во Фредриксборг?

— Я сообщила туда, что не смогу сегодня придти.

— Ты больна? — спросила Урсула, которой уже настолько нравилась невестка, что она говорила ей «ты».

Сесилия могла бы ей соврать — она делала это всегда, когда ей было нужно, в этом смысле она была настоящей Суль.

— Александр думает, что я жду ребенка. Сама же я еще не смею надеяться…

Урсула остолбенела.

— Чепуха! — наконец произнесла она. — Ты не можешь ждать ребенка!

Сесилия не отвечала, чувствуя тошноту.

— В таком случае, кто же отец этого ребенка? — напрямик спросила Урсула.

Сесилия встала. Ее пошатывало, но голос ее был ясным. Она принялась изображать возмущение — когда было надо, она это могла.