Видимо, чувствительному дроглу приходилось еще хуже, чем людям.

– Полегче, командир... – с трудом прохрипел Кочеванов, но никаких шуток по поводу рискованного вояжа не отпустил.

Даже у штурмана сейчас не было сил на глупости.

Соболевский вел «Москит» в опасной близости от Гакрукса, и на всех членов экипажа воздействовало не только мощное гравитационное поле, что само по себе было неприятно – на каждого из смельчаков влияли и магнитные, и электрические поля красной звезды-гиганта.

Сильнейшие электромагнитные бури легко проникали сквозь оболочки корабля, что керамостальную, что титановую, и не существовало способа уберечь головной мозг – он страдал от невидимых шквалов даже сильнее, чем сосуды и сердце.

На каждом из членов экипажа это отражалось по-своему: у одних отнялись руки или ноги, потому что управляющие импульсы перестали проходить по нервной системе, у других из-за сверхвысокого внутричерепного давления отказали глаза и язык. Разбухший мозг пытался проломить черепную коробку – хотел выбраться наружу и отдохнуть от тесного, надоевшего жилища...

Кто-то жутко захрипел – Соболевский услышал звук в наушниках, но голова работала так странно, что опознать товарища майор не сумел.

Мозг работал со сбоями, словно компьютерная система, у которой то и дело пропадает питание. Только-только операционная система вознамерилась выполнить какую-то задачу, но тут – бац! – пропало электричество, все рухнуло. Затем питание появилось снова, система повторно загрузилась и начала выполнение поставленной задачи. Но помешал другой сбой в обеспечивающей сети.

Точно так же – рывками – майор Соболевский вел «Москит» по лезвию бритвы, уповая лишь на везение в тех случаях, когда сознание вдруг пропадало и командир разведкорабля погружался в черную ватную тьму.

К счастью, провалы беспамятства были не очень долгими – Соболевский имел возможность фиксировать их продолжительность по электронному таймеру, встроенному в панель. Едва только человек прекращал подавать команды двигателям, таймер запускался и честно отсчитывал секунды до тех пор, пока майор не выбирался из черной трясины, чтобы вновь принять управление «Москитом».

– Выходи, Кира... – прохрипел Кочеванов."

"Он был единственным, кто пытался разговаривать с командиром. Остальные, включая Уарна, молчали, ни у кого не находилось сил и воли, чтобы поддержать диалог. Соболевский понимал товарищей: испытание оказалось не просто тяжелым, а невыносимым. Можно терпеть физическую боль, силой разума заставляя себя не думать о ней, заставляя себя верить, что это нечто маловажное, второстепенное.