Кристал Уидон умерла в шестнадцать лет, забаррикадировавшись в убогой хибаре на Фоули-роуд… На протяжении двух недель Саманта не притрагивалась к спиртному. Она считала, что неплохо было бы выслушать аргументы в пользу наркологической клиники «Беллчепел».

В доме номер десять по Хоуп-стрит звонил телефон. Кей и Гайя уже опаздывали на похороны Кристал. Когда Гайя взяла трубку, её милое личико окаменело и как будто разом состарилось.

— Это Гэвин, — сказала она матери.

— Я ему не звонила! — прошептала Кей, волнуясь, как школьница.

— Привет, — сказал ей Гэвин. — Как настроение?

— Иду на похороны, — ответила Кей, глядя в глаза дочери. — Детей Уидон. Так что не слишком радужное.

— Ох, — спохватился Гэвин. — Боже мой, в самом деле. Прости. Не сообразил.

Увидев знакомую фамилию в заголовке «Ярвил энд дистрикт», он из праздного интереса купил этот номер. Ему пришло в голову, что он вроде бы проходил неподалёку от того места, где были подростки и мальчик, но Робби Уидона, похоже, не заметил.

Для Гэвина последние недели тянулись как-то странно. Ему очень не хватало Барри. Он сам себя не понимал: в то время, когда ему полагалось страдать и убиваться из-за отказа Мэри, его преследовало одно желание — выпить пива с мужчиной, на чью жену он положил глаз…

(Удаляясь от её дома, он начал рассуждать сам с собой вслух и пробормотал: «Ты захотел оказаться на месте лучшего друга…» — и сам не заметил двусмысленности.)

— Послушай, — сказал он, — может, потом куда-нибудь сходим, посидим?

Кей чуть не расхохоталась.

— Неужто тебя обломали?

И передала трубку Гайе, чтобы та её повесила. Они поспешили к дверям, почти бегом добрались до конца улицы и пересекли площадь. Те десять шагов, которые потребовались, чтобы миновать «Чёрную пушку», Гайя тащила мать за руку."

"Они оказались на месте как раз в тот момент, когда подъехали катафалки, и торопливо прошли на кладбище, пока те, кому предстояло нести гробы, только вылезали из машин на тротуар.

(— Отойди от окна, — приказал Колин Уолл своему сыну.

Но Пупс, которому теперь предстояло жить с осознанием собственной трусости, придвинулся ещё ближе, пытаясь доказать, что сможет выдержать хотя бы это…

Гробы проплыли мимо: первый — ярко-розовый, от вида которого Пупс задохнулся, а второй — крошечный, ослепительно-белый…

Колин слишком поздно загородил собою окно и задёрнул шторы. В помрачневшей знакомой гостиной, где Пупс признался родителям, что открыл всему миру тайну болезни отца; где присвоил все проступки, какие вспомнил, лишь бы только мать с отцом решили, что он спятил или болен; где попытался взвалить на себя столько вины, чтобы уж точно заслужить от них побои, а то и казнь, — Колин мягко положил руку на спину сына и повёл его в залитую солнцем кухню.