Беверли почувствовала, что в горле у нее пересохло и оно словно каменное. Сердце готово было вырваться из груди. Еще немного — и начнется рвота. По зеркалу длинными струями стекала кровь. Лампочка над раковиной была в кровавых пятнах. И Бев отчетливо уловила этот запах, усиленный жаром лампочки. С краев раковины стекала кровь и падала на пол жирными каплями.

— Папа… — хрипло прошептала Бев.

Эл повернулся, на его лице, как часто случалось, когда он был недоволен дочерью, было написано отвращение, и он как ни в чем не бывало принялся мыть руки в кровавой раковине.

— О Боже! Ты меня напугала, девочка. Ну говори! Объясни наконец, что случилось.

Он мыл руки, и Бев видела, как его серые штаны, в том месте, где они соприкасались с раковиной, пропитываются кровью. А если бы он прикоснулся лбом к зеркалу (оно было близко), то кровь перепачкала бы ему кожу. Бев издала сдавленный гортанный звук.

Эл выключил воду, взял забрызганное кровью полотенце и стал вытирать руки. Она смотрела, как кровь размазывается между его пальцами, проникает в линии на ладонях. Бев смотрела и готова была упасть в обморок.

Она видела под ногтями у него кровь, точно улики убийства.

— Ну? Я жду! — Эл швырнул кровавое полотенце на штырь.

Кровь… везде кровь, а отец даже не замечает.

— Папа, — проговорила она, не зная, что за этим может последовать, но отец перебил ее.

— Я беспокоюсь о тебе, — сказал Эл Марш. — Я все жду, когда ты подрастешь, а ты, кажется, и не собираешься стать взрослой, Беверли. Все шляешься по улице, дома почти ничего не делаешь. Либо уткнешься в книгу, а сама витаешь в облаках, либо начинаешь чудить, выдумываешь черт-те что.

Я беспокоюсь о тебе.

Он неожиданно выбросил руку и больно шлепнул Бев по ягодицам. Бев вскрикнула, не сводя с него взгляда. В правой взлохмаченной брови его застряла капля крови. «Еще немного, и, глядя на него, я, наверное, сойду с ума. Тогда уже будет все равно», — уныло подумала она.

— Я очень беспокоюсь, — сказал отец и снова ее ударил, на сей раз сильнее, выше локтя. Пронзила боль, потом, казалось, утихла. На следующий день в этом месте разрастется желто-лиловый синяк.

— Ужасно беспокоюсь, — произнес он и врезал ей в живот.

В последнюю секунду Эл отдернул руку, дыхание Беверли полностью не отключилось, но она согнулась, заохала, у нее брызнули слезы. Отец взглянул безразлично-спокойным взглядом. И сунул кровавые руки в карманы брюк.

— Пора тебе подрасти, Беверли, — сказал он, на сей раз ласково, точно прощая ее. — Ты согласна?

Она кивнула в ответ. В висках стучало. Бев продолжала плакать, но тихо, беззвучно. Если она разрыдается, как говорит отец: «Ну вот, заныла девочка», — он может приняться за нее не на шутку.