И никакие грозные цари ничего поменять не могут. Так, попугать, народец проредить, на хлебные места родичей поставить. А суть – она не меняется.

Нынешний император на немцев ставку сделал. Порядок ему прусский приглянулся, думает, если германцев по верхам расставить, и у нас, как в Пруссии, будет. Нет! Это все от молодости! Чтоб стало как в Пруссии, не только начальников, народ надо оттуда пригнать! А начальников немецких мы тихой сапой перекуем. У нас что немцы, что китайцы, даже негры поживут, оглядятся – и пошли-поехали воровать… Нельзя потому что иначе!

Есть, конечно, которые упорствуют.

Киршау этот, Тоннер твой опять же. Себе только хуже делают! Для таких-то у нас закон и писан!

– Что? Киршау тоже в Тобольск?

– Как карта ляжет! Может, и доиграется! Я-то сам никому зла не желаю, ты знаешь! Думаю, комендантом отправят куда-нибудь в глушь, где и красть-то нечего. Там им, честным, самое и место!

– Да! Я ведь про Тоннера-то не рассказал!

– А Тоннер тут с какого бока? – Петр Кузьмич, до того возлежавший на диване, сел.

– Вчера Киршау к нему приезжал!

– Живот, что ли, вспучило?

– Нет! А сегодня этому самому Пушкову Тоннер самолично наставления давал.

Кого опросить да что повызнать!

– Два сапога пара! Ладно! Киршау я на себя беру. А вот с Тоннером как-нибудь сам, Борис Львович! Не зря ж я тебе полтораста рублей в месяц отваливаю!

– Так я…

– Ты молодец! Не спорю! Что надо – видишь, что не надо – не видишь. Золото, а не судебный медик! А Тоннер нам с тобой мешает! Мне-то до него добраться тяжело! А ты и живешь рядом, и жмуриков вместе чикаете. Трупный яд, туда-сюда…

Борис Львович вмиг облился холодным потом:

– Нет! Никак! Он аккуратный, всегда в рукавицах!"

"– Боишься! Понимаю! – Петр Кузьмич задумался.

 – Ну тогда письмецо подметное состряпай! Такое, чтоб на всю жизнь запомнил, как лезть в чужие дела! Давай, давай! Иди! Мне на службу пора!

Глава восемнадцатая

Измученный вчерашними приступами живот хотя и побаливал, но вполне терпимо. Выкушав овсянки и испив кофия, Ирина Лукинична вызвала дворецкого с поваром, чтобы устроить им взбучку и дать указания, но ворвавшийся следом Владимир велел челяди убираться.

Таким племянника Ирина Лукинична не видела никогда.

Всегда с иголочки одетый, аккуратно причесанный, благоухающий самой модной кельнской водой, Владимир сегодня напоминал запойного помещика: одет в старый, весь в пятнах, халат, волосы торчат, как иголки у ежика, глаза пылают беспокойным огнем.

Выслушав Владимира, Ирина Лукинична не поверила, двадцать раз переспросила:

– А сама-то что говорит?

– Даже отпираться не стала! «Да, – говорит, – полюбила этого Курицына…»

– Кислицына, – машинально поправила Ирина Лукинична.