Строганов вежливо отвесил хозяину легкий поклон, но от окна не отошел. Достал табакерку, предложил Акинфию.

– Благодарю. Не приучил себя к этой моде. Чихаю сильно, видать, не по носу зелье.

– Признаться, я и сам удовольствия не испытываю, просто отдаю дань моде. Извольте извинить мою нескромность: кто строил этот дворец?

– Брат. А кто начертал его проект на бумаге, признаюсь, просто не знаю.

– С фасада очень внушителен. Облик, пожалуй, петербургский. Видимо, на всяком из ваших заводов имеется своя достопримечательность. Вашу Падающую башню, под стать Пизанской, мне уже удалось видеть.

– Как же она вам понравилась? Хотелось бы услышать мнение человека, истинно просвещенного.

– Башня весьма запоминается. Думаю, что станет немаловажным памятником вашему роду на Урале.

– Памятником, говорите вы? За что же нам такая честь?

– Родитель ваш деяниями для Урала достоин памятника. Без него не бывать бы краю таким, какой он сейчас.

– Без нас-то, может, и был бы, а вот без Строгановых не стало бы Руси на Каменном поясе!"

"– Однако моему предку потомки памятника не воздвигли.

– А вы не сетуйте. Памятники вещественные, излаженные рукой человеческой, крошатся и рассыпаются. Вечны только те памятники, кои народная память хранит. Есть в народе памятка о вашем предке Семене Строганове, как он, Ермака выискав, Сибирь его военной доблестью, а паче собственным разумом покорил.

– Что вы! Разве об этом кто-нибудь думает в народе?

– И немало думают. Песни об этом поют, сказы говорят...

– Отрадно мне от вас такое слышать. Тем более, что о достойных русских людях сейчас моднее забывать, нежели помнить.

Фраза показалась Демидову знаменательной. Он хотел подкрепить эту мысль собеседника, но слуга внес канделябр со свечами. Задернул на окнах кружевные шторы, и темная, слабо подсвеченная снизу громада заводских цехов в окне исчезла. Строганов достал из заднего кармана кафтана голландскую трубку, набил ее табаком и раскурил от свечи. Акинфий вспомнил, что такую же курил Петр.

– Не обессудьте и не сочтите мой вопрос праздным любопытством. Хотел бы узнать, по какой надобности решили навестить генерала Татищева? – спросил Демидов.

– Ответить на вопрос ваш мне нелегко. Не оттого, что мой визит к его превосходительству составляет тайну, а потому, что, сказав правду, окажусь перед вами в пренеприятном положении. Сочтете меня просто образцом невежливости.

– Об этом не печальтесь. Любая правда ценнее всякой вежливости.

– Извольте. Еду к генералу жаловаться на вас, господин Демидов.

В гостиной наступила тишина.

– На что же вы изволите жаловаться, государь мой? – спросил Демидов удрученным тоном.