Егор закинул сумки в тамбур и запрыгнул следом. Протянул руку, и мне помогли, подсадив.

Не махали платочками, не было радости на лицах.

Поезд пару раз дернулся и медленно тронулся, а я пребывала в растерянности. Наше бегство напоминало… бегство.

Мы приклеились к окну. Я видела, как Ираида Владимировна закрыла лицо рукой в перчатке, заплакав, и Мелёшин-старший обнял жену. Я видела, как перрон с людьми поехал, удаляясь, вернее, поехал поезд, набирая ход. Но я не слышала, как самый старший Мелёшин сказал:

— Через двое суток они будут на месте. Тогда и начнем.

И присутствующие согласились с ним.

— Гош, твоя мама плакала. Очень плохо, да?

— Бывает и хуже. Иди сюда, — он потянул меня за руку.

Мы ехали в отдельном купе. Со следами обшарпанности, но в довольно-таки приличном. Сумки лежали напротив, на свободном сиденье.

Поезд больше часа петлял по хитросплетениям рельсовой дороги, пока не выкарабкался из столицы. Сейчас за окном проползала промышленная зона. Ничего интересного: трубы, серые ангары, унылые заборы, угольные кучи…

— А кто нас встретит? И как?

— Слушай, деточка, сказку, — ухмыльнулся Егор и рассказал о том, что от станции придется ехать на автобусе, который ходит по утрам, и что до пункта назначения не добраться иными способами.

О том, что нужно пройти регистрацию в комендатуре перед тем, как попасть на территорию. О том, что нас встретят и довезут до места.

— До мамы?! — подскочила я.

— Тише ты. До Совета в Магнитной.

— Но как? Каким образом? Мама знает, что я приеду?

— Думаю, знает. Но вот с точной датой мы промазали. Машина приходит за нами вторую неделю и всё впустую. Скоро на нас плюнут, и тогда придется топать пешком.

— Я и пешком пройду, сколько потребуется!

— Не сомневаюсь, — усмехнулся муж.

 — Как твое самочувствие?

— Это самый трудный вопрос, на который я не могу ответить. В столице творится черт те что. Вот-вот произойдет непоправимое… Твоя мама и отец…

— Я говорю не о родителях и не о столице, а о тебе.

— Вроде бы сносно. Но когда ты сказал, меня тут же начало укачивать.

Зря Егор напомнил. Зажав рот рукой, я бросилась к туалету в конце вагона, а муж терпеливо ждал за дверью. Пришлось долго полоскать рот из-за желчи, вставшей в горле. Вода пахла хлоркой и имела привкус железа.

— Ну, как? Легче? — спросил он, когда я выползла из туалета.

— Сносно. Я ж толком не поела. Всё-таки это не солнечный удар. Может, меня отравили, а яд не усваивается из-за приобретенного иммунитета?

— Пойдем, погрызешь сушек с чаем. При отравлении идет интоксикация. Тянет мышцы, болят и увеличиваются органы — печень, поджелудочная, почки… Прислушайся к себе. У тебя что-нибудь болит?

— Вроде бы нет. Попробуй пальпацию.

— Что-о? — удивился Егор.

— Пощупай, потрогай. Помни. Понадавливай.

— Ну, у тебя и словечки.