— Арсений Арсеньевич, я не спешу домой, — качаю головой. — У меня ещё дела. Завтра отправлюсь.

— Данила Степанович, как это завтра⁈ — вытаращивает глаза посол. — Вы сутки просидели в римских застенках! Цезарь поставил вас на карандаш. В Риме вам небезопасно находиться."

"— Почему? «Жаворонки» же снова не могут меня задержать, — замечаю я. — К сожалению, ещё ночь и утро мне нужно провести в Риме. Это решение я не изменю.

Завтра храмовники должны передать мне анализ генов Пса, и я не могу поручить это никому другому. Вдруг Юпитерский решит соскочить?

Безбородов только вздыхает и проводит рукой по лбу.

— Владислав Владимирович меня прибьёт, — бурчит посол под нос.

* * *Палатинский дворец, Рим

Цезарь сидит среди апельсиновых деревьев, лениво перебирая плоды, словно каждое из них содержит ответы на его нерешённые вопросы. Легат стоит рядом, побледнев от напряжения.

— Ты держал щенка целые сутки и ничего не узнал? — спрашивает Цезарь с ноткой недовольства, продолжая собирать апельсины в своём саду. — Стареешь, старина, теряешь хватку.

Легат невольно дёргается, как от удара. Это «старина» в устах правителя Рима прозвучало как приговор.

— Августейший, — начал легат, голос его звучит осторожно, — меня гложут сомнения в вине русского. Ныне уже мёртвый де Симони наплёл с три короба, а мы ему поверили…

Цезарь поморщился, швырнув гнилой апельсин в мусорную урну.

— Мы поверили не из-за Симони, — его голос звучит твёрдо и холодно. — Мы поверили потому, что храмовники не унимаются со своим «Аватаром». Юпитерский явно что-то замышляет. Он хочет подсадить на мой трон сына то ли Януса, то ли Плутона. А Симони просто был под рукой — доложил, что Филинов якшается с храмовниками.

Парня нужно было проверить.

— Мы проверяли…

— Жёстко надо было, без лишних сантиментов. — Цезарь срывает апельсин. — Сведения, друг мой, мне нужны сведения! В курсе ли сам русский…этот Филинов… об Аватаре? Хочет ли он взойти на трон? Если не хочет, то какие у него цели? Если не в курсе, то кто из знати его направляет и играет в тёмную? Тут все средства хороши. А на ревнивца Симони потом повесть всех собак! Все нарушения международного права! Можно даже было бы его четвертовать, если бы русские настаивали на моральной компенсации!

— Мы так и планировали, — вздыхает легат.

— Но всё пошло не по плану. Трибун переусердствовал и впустил Симони прямиков в камеру Филинова, чтобы тот надавил на него. Симони заявился с бомбой и подорвал себя. Дальше собак было не на кого вешать.

Цезарь отрывает очередной гнилой апельсин с мрачным спокойствием.

— Говорю же, старина, хватку теряешь, — спокойно замечает Цезарь, небрежно выбрасывая ещё один подгнивший апельсин в урну. Его тон спокоен, но от этого становится только хуже — кровь у легата стынет в жилах.