– сообразив, что деньги так просто не вытащить, Галя поспешила в сени за молотком.

– Галь! – Степа пошел за ней, – не наше это. Бабуля узнает…

– А кто ей скажет? – положив графин на крыльцо, Галина аккуратно стукнула молотком по стеклу. Тара отозвалась глухим звуком, и стекла разложились, как лепестки розы.

– Ну как… – Степа стоял за спиной жены и нервничал. – Нехорошо это.

– А ты научись молчать. Тебе семья дороже или бабуля, которая свое хозяйство распустила и жила, как нищенка? Хочешь, чтобы она и эти деньги спустила? А мы их в дело пустим, заживем, как нормальные люди.

– А если кто узнает?

– Прикусишь язык, никто не узнает. По капельке будем тратить. За год на ноги встанем, а там кому какое дело, каким путем мы обжились?

Степа обошел жену, краем глаза узрел кипу скрученных в трубочку купюр и тут же отвернулся, прошелся по двору, покурил и подумал. А ведь верно говорит жена, зачем старой столько богатства? А они молодые, им жить и жить. Согласившись с Галей, первым делом Степа купил новые кровати.

Постепенно молодые начали обставлять хату новой мебелью, закупать разную утварь, потихоньку делали ремонт. Покупками занимались в городе, чтобы никто из местных не заподозрил, откуда у приезжих такие деньжищи, если Степан калымит и не состоит в совхозе. Но нашлись и сердобольные, которые за каждую работу платили Степе живностью. Помог поставить сарай – дали козочку, срубил в одиночку сруб – одарили телочкой. Повезло Галине и Степану с соседями, повезло с новым местом жительства, стали молодые счастливыми и зажиточными. В дом особо никого не пускали, чтобы у гостей глаза не разбежались от новых занавесок, половичков, посуды. Галя купила швейную машинку и начала шить одежду и постельное. Приобрела прялку, чтобы было на чем прясть, а потом вязать рукавички да носочки. Глаза у Гали горели ясным пламенем, когда она садилась за рукоделие. Шибко любит она это дело, спасу нет!

Декабрь.

– Хозяюшка-а! – услышала Галя, неся ведро с молоком в дом.

– Оу! – остановилась она у крыльца.

– Возьми письмо-о! – почтальонша встала у калитки, не собираясь входить.

Галя занесла ведро в сени, поставила на табурет и вернулась.

– Опять? – протянула руку через забор.

– Ага, – улыбалась румяная от легкого морозца девушка двадцати трех лет. – Каждую неделю вам пишут. Скучают, видимо.

– Угу, – Галя уже знала, от кого письмо."

"Сунув его в карман телогрейки, сказала «спасибо» и потопала по заснеженной тропке к дому.

– Надоели, – забубнила она, сжимая конверт в кармане, – как вы мне надоели.

Нечаянно применив силу при закрывании двери, Галя так от души ею стукнула, что в дальней комнате раздался детский плач. Галя ругнулась про себя, подняла ведро и понесла в основную часть дома.