Тоже, получается, недобитая. – Зверобой посмотрел на них диким, полным ужаса взглядом. – Как думаете, могло так случиться, чтобы и ее живой закопали?

Отвечать Григорий не стал. Чувствовал он себя так, словно бы это его самого живым закопали.

– Ну, я подумал, мало ли что. Всякое в спешке могло случиться. Иногда снаряд в одну воронку может и два раза… Но чтобы три… – Он сделал глубокую затяжку, закашлялся.

– Третий заживо погребенный? – спросил Влас.

– Тогда я тоже еще думал, что заживо. – Зверобой закивал. – А потом эта дамочка обернулась… – Он с такой силой сжал в руках папиросу, что та переломилась пополам, а Зверобой этого даже не заметил.

 – Не живая она была, мужики, – сказал он приглушенным шепотом. – Мертвячка. Как есть, мертвячка!

– Мертвячка? – Влас приподнял бровь.

– Я понимаю, товарищ командир. Ты сейчас скажешь, что я или с ума сошел, или спился…"

"– Я скажу, что далеко было, – перебил его Влас. – Ты ее мог толком не разглядеть. А от одного лишь того факта, что кто-то из могилы выбирается, мозги могут запросто набекрень съехать.

– У него зрение, – сказал Григорий, думая о своем, о том, что все может быть куда хуже, чем кажется.

 – Он белке в глаз со ста шагов попадает.

– Глаз… – прошептал Зверобой. – Вот и я про глаза. Черные они у нее были, неживые. И знаете, как она обернулась?

Григорий знал… Точно так же обернулась Зося…

– Человек же как оборачивается, если ему нужно? Он всем телом и плечами оборачивается. Ну и головой немного. А там только головой. Понимаете? Как у куклы у нее голова повернулась. И глазюки эти черные сразу меня нашли. А как нашли, так она и запела. Грустную какую-то немецкую песенку. Слов я конечно не понял, но песенку эту буду до конца своих дней помнить.

Она пела и из могилы выбиралась. Но как бы нормальная баба выбиралась?

Нормальная баба бы из могилы не выбралась, подумалось с горечью.

– Как? – спросил Влас. Лицо его побледнело, и теперь сам он мало чем отличался от мертвяка.

– Ну, она бы первым делом землю с себя стряхнула. С волос там, с юбки. Ну, чтобы красивой быть, аккуратной. А эта не стряхнула, словно и не заметила, что вся перемазанная. Она мне улыбнулась… У меня аж похолодело все внутри от этой ее улыбки. И пальчиком к себе поманила.

Вот так. – Зверобой согнул указательный палец, посмотрел на него с недоумением. – И знаете что? Понял я, дорогие товарищи, что, если вот прямо сейчас не унесу ноги, конец мне придет. Ружье у меня с собой, а даже не подумал, что можно стрельнуть в нее. Такой страх меня обуял, до сих пор, как вспоминаю, так холодным потом прошибает. Я сначала-то на карачках да задом, а потом уже понял, что бессмысленно от нее прятаться, что увидела она меня. Или почуяла… Вот тогда я и бросился бежать со всех ног.