Она вела себя как те мамы из телепередач.

Поначалу Анна часто к нам заходила, потом стала появляться реже и реже, хотя всегда напоминала, что я могу звонить ей в любой момент, и проверяла, чтобы ее номер висел на холодильнике. Это тоже было кое-что новое: теперь, когда у мамы была работа, у нас появилось достаточно денег, чтобы поставить в квартире телефон, и я больше не боялась остаться одна взаперти без еды, если мама куда-нибудь уйдет. Я вообще не очень боялась, потому что мама никогда не оставляла меня одну.

Потом у мамы появился ухажер. Его звали Дэйв.

Он приносил мне сладости и шоколадки, но я все равно его не любила. Я привыкла, что дома всегда только мы с мамой, но когда Дэйв приходил, то давал мне 50 пенсов, чтобы я посидела в своей комнате, а мне не нравилось там сидеть, но я этого не говорила, чтобы мама опять не начала плакать. Я собиралась рассказать Анне про Дэйва и про то, что меня отправляют в мою комнату, но не хотела, чтобы у мамы были неприятности и чтобы она грустила, поэтому молчала.

Потом я как-то вернулась домой из школы, а Дэйв ушел, и мама лежала в кухне на полу и плакала.

На следующее утро она пропала. Я позвонила Анне.

-* * *"

"Следующие несколько лет все так и повторялось. Какое-то время мы жили нормально, мама вела себя, как обычная мать, ходила на работу на полдня — убирала или помогала в местном кафе, — чтобы совмещать ее с моим расписанием. Потом знакомилась с каким-нибудь мужчиной — некоторые были лучше, некоторые хуже, — и переставала интересоваться мной. Спустя пару недель или месяцев мужчина ее бросал, у мамы случался нервный срыв, и меня забирали обратно к Ронде, пока мама не поправится достаточно, чтобы дальше заботиться обо мне.

Иногда между началом срыва и моментом, когда я (или Анна) решала, что мне пора уезжать, проходило несколько недель, и в эти недели я постепенно начала узнавать кое-какие подробности о моем отце и о том, что случилось до моего рождения.

Я всегда спрашивала про папу. Когда я была маленькая, мама говорила, что он живет в горах, далеко-далеко. Я представляла себе каменную хижину, а в ней папу — молодого и красивого, наверное, с бородой, который пасет овец, и ему помогает овчарка, его лучший друг; или водит трактор по полям и моется в ручье, а не в ванной или в душе.

Когда я спросила, почему он нас не навещает и не живет с нами, мама просто сказала, что он очень далеко. Иногда она ставила мне «их» песню: у нее была красивая мелодия, но очень грустные слова — мужчина пел про то, что все в мире страдают. Я не понимала, почему они не выбрали песню повеселее — я бы выбрала, — но не говорила этого маме, чтобы она не плакала.