Он начал видеть тех, кто для нас всегда был лишь тенью: слуг, челядь, простой люд. И что удивительно, они отвечают ему тем же. Взглядом, жестом, готовностью служить не по принуждению, а по душе.

Он отхлебнул вина, словно давая собеседнику время осмыслить сказанное.

— А эти казаки, что ходят за Петром тенью? Головорезы, готовые перерезать глотку любому по одному его слову. Андрей рассказывал, будто вся их сотня живёт по какому-то дикому девизу: «Один за всех и все за одного». Словно не нижние чины, а братья по оружию.

Князь замолчал, его пальцы нервно постукивали по ножке бокала.

— Вы правы, Дмитрий Борисович, Пётр не прост. Ох, не прост. — Голос его понизился до шёпота. — Но знаете, что меня тревожит больше всего? На той церемонии, многие из присутствующих не столько презирали его, сколько прятали страх. За их напускным высокомерием сквозила опаска. Уж больно независим этот человек.

Он резко поднял глаза, встретив взгляд графа.

— Когда я случайно поймал его взгляд… Мне стало не по себе. В его глазах, ни тени подобострастия. Лишь холодная уверенность человека, который знает себе цену и не нуждается в нашем признании.

В камине с треском осели угли, и на мгновение комната погрузилась в полумрак.

— Что-то меняется, граф. И я не уверен, готовы ли мы к этим переменам.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Император Николай Павлович сидел за массивным дубовым столом, его пальцы медленно постукивали по полированной поверхности. Взгляд, тяжелый и пронзительный, был устремлен на графа Нессельроде, главу министерства иностранных дел. Тот сидел, слегка склонив голову, рядом с Бенкендорфом, чье молчание казалось особенно зловещим.

У окна, спиной к комнате, стоял цесаревич Александр. Он не вмешивался в разговор, но напряженная осанка выдавала его внутреннее волнение.

— Как я понял из ваших пояснений, граф, — голос императора прозвучал низко, с едва сдерживаемым раздражением, — посол категорически отрицает свою причастность к покушению на наследника. Более того, он искренне недоумевает, с чего это мы вдруг возвели на него такое обвинение.

Последние слова прозвучали с ледяным сарказмом.

Нессельроде слегка подался вперед, его тонкие губы дрогнули в почти незаметной усмешке."

"— Совершенно верно, ваше величество. Показания, выбитые из Чарльза Стенфорда под угрозой смерти, вряд ли могут считаться достоверными. Английский посол, граф Генри Баркли, подал официальный протест и требует немедленного освобождения своего сотрудника. Он настаивает, что это провокация.

Он бросил быстрый взгляд на Бенкендорфа, словно перекладывая на него часть ответственности.

Император резко повернулся к шефу жандармов.

— Что вы молчите, Александр Христофорович?

Бенкендорф побледнел.