Ротмистр был предельно вежлив, видимо не ожидал встретить столь представительного офицера. Ибо мои награды говорили о многом и вызывали уважение.

— Господин ротмистр, я недавно получил право на имение Юрьевское, прошел регистрацию в Московской палате гражданского суда, на что имеются все потребные документы. Прошу вас, проходите, я предоставлю их вам для ознакомления.

Ротмистр разделся и прошел в зал. Я сходил на верх и принес все документы. Жандармский ротмистр тщательно изучил их, проверил все печати и подписи. Потом с осуждением посмотрел на гвардии подпоручика.

— Прошу простить меня господин подполковник, но служба обязывает. Никаких претензий к вам нет, а вам, господин, гвардии подпоручик, следовало бы разобраться в сути дела, прежде чем обращаться в жандармское управление. Посрамленный Хомин удалился вместе с жандармами.

— Ну вот Степан, а ты боялся. Работай спокойно на моё благо, следовательно, и твоё, раз ты мнишь себя моим доверенным лицом. Так что, мнишь или являешься?

— Можете не сомневаться в моей преданности. Задолженности наши, Петр Алексеевич?

— Успокойся, вот бумага о том, что задолженности все оплачены, аж пятьсот рублей с копейками. Надо бы стрясти с прежних хозяев. Как думаешь Степан?

— Это навряд ли, Пётр Алексеевич, Хомины привыкли жить на широкую ногу, как только Юрьевское не заложили. Слава богу более не грозит на такая напасть.

— Ладно Степан, займемся делами. Я переоделся и поспешил в кабинет. В кабинете меня ждал довольный Эркен.

— Нашел, командир.

Я запер кабинет. Эркен показал мне маленькую щеколду скрытую книгами на боковой стенке выполненную в виде накладного листка. С его поворотом, шкаф открывался как дверца. За ним была не глубокая ниша шириной полметра длиной с метр. В нише лежали три ящика. Достали верхний и я отрыл крышку. Сверху лежал конверт. Под конвертом, аккуратные столбики золотых империалов. В каждом столбике тридцать монет, десять рядов и три в глубину. Достал один, империал 1780 года выпуска. Вскрыл конверт.

Дорогой и любезный сын мой, Алексей!

Зная горечь твоей обиды на меня, не дерзаю и чаять прощения твоего при жизни моей. Но ведаю, сколь достойно нёс ты крест свой, и сердце моё преисполнялось отцовскою гордостью, когда доходили до меня вести о подвигах твоих в ратном деле противу Бонапарта.

В летах беспечной молодости, ослеплённый суетою мирскою, не внял я гласу совести, попирая столь драгоценные узы родства. Ныне же, на склоне дней моих, сокрушаюсь тяжким бременем стыда пред тобою и пред памятью матери твоей, коей чистый образ не даёт мне покоя.

Да послужит моё предсмертное завещание хотя бы малою отрадою душе твоей, и да смягчит оно, буде возможно, горечь твоего ко мне нерасположения.